Том 2. Стихотворения и поэмы 1891-1931

IX
 
 
Уж раньше дядьки эти, или
 
Душеприказчики отца
 
Его покойного, решили,
 
Что это длится без конца,
 
Что им – опекунам присяжным –
 
Пора к рукам его прибрать
 
И, приступив к реформам важным,
 
Решили дядьке отказать.
 
Тут инцидент один случился:
 
Он отказался уходить.
 
Пришлося силой удалить:
 
Ушел, потом опять явился,
 
Прогнали снова, и тогда
 
Исчез он вновь и навсегда.
 
 
X
 
 
Итак, в системе воспитанья
 
Произошел переворот.
 
Теперь иные истязанья
 
Ему готовились. И вот,
 
Чтоб толковать о перемене
 
И обсудить вполне предмет,
 
Опекуны собрали в Вене
 
Педагогический совет.
 
И там пришли они к решенью,
 
Что все влиянья прежних лет
 
Приносят наибольший вред
 
И подлежат искорененью.
 
Ввиду чего был отдан он
 
В один закрытый пансион.
 
 
<XI>
 
 
И он широкими глазами
 
На мир испуганно глядел,
 
А мир, повитый облаками,
 
В осенних сумерках синел.
 
«И было время, час девятый».
 
Всё тихо было. И сквозь сон
 
Лишь бред Италии распятой
 
Во мгле унылой слышал он.
 
Да чьи-то слышались рыданья
 
У одинокого креста,
 
Где умирали красота
 
И мысль, и слово, и сознанье.
 
И в этот страшный крестный час
 
Сверкнул огонь – и вдруг угас…
 
 
<XII. О Байроне>
 
 
Он создан был из тьмы и света,
 
Великим гневом потрясен,
 
Как раскаленная комета
 
В стране туманов вспыхнул он.
 
Погрязших в будничных заботах
 
Он испугал, он ослепил –
 
И вдруг угас в гнилых болотах
 
Восставшей Греции. Он был
 
Одним могучим воплощеньем
 
Протеста личности.
 
 
<XIII>
 
 
У слова две великих силы –
 
Негодование и смех.
 
Они разят, как меч Атиллы,
 
Разврат и пошлость, зло и грех.
 
И если гневу как помеха
 
Сам стих послужит, может быть,
 
То против буйной силы смеха
 
Ничто не сможет защитить.
 
Когда огнем негодованья
 
Искоренить живой порок
 
Не может пламенный пророк,
 
То в буйном вихре ликованья
 
Приходит песня к ним – и он
 
Навеки смехом заклеймен.
 
 
<XIV>
 
 
И в этих песнях, где звучали
 
И жёлчный хохот, полный слез,
 
И бодрый гимн, и стон печали,
 
И недосказанный вопрос,
 
Для юной мысли мир прекрасный
 
Разверзся в ярком блеске звезд
 
И в ней зажег еще неясный,
 
Еще не сознанный протест.
 
И как сквозь дымку покрывала
 
Пред взглядом умственных очей,
 
В сияньи радостных лучей
 
Виденье той пред ним вставало,
 
Кого он в юности считал
 
За свой бессмертный идеал.
 
 
<XV>
 
 
Тот образ, смутный и неясный
 
Его любовью первой был.
 
И чары юности прекрасной
 
Ему он свято посвятил.
 
Он слил в нем лучшее, что стало
 
Его природой: ум отца,
 
Революцьонное начало,
 
Листы лаврового венца
 
И бесконечные походы,
 
И шепот дальней старины,
 
И философию, и сны –
 
Всё в чистом образе свободы
 
Он мыслью творческою слил
 
И первой страстью полюбил.
 
 
<XVI>
 
 
И стал он юношей. И стали
 
Бродить в нем признаки весны,
 
Но перемен не замечали
 
В нем лишь одни опекуны.
 
Они совсем не замечали
 
Что сквозь цензурные тиски
 
Уж мысли новые сверкали,
 
Что стали ветхи и узки
 
На муже детские одежды,
 
Что из-под временных заплат
 
Живые мускулы глядят,
 
И всё лелеяли надежды,
 
Что целый век и весь народ
 
Ребенком в землю и сойдет…
 
 
<XVI>
 
 
Да! Много вас – компрачикосов
 
Свободной мысли. Сколько зла,
 
Каких пороков и вопросов
 
В нем эта жизнь не родила.
 
В какие цепи вы сковали,
 
Какими пытками терзали
 
Его вы мысль. И, может быть,
 
Источник жизни замутить
 
Вам удалось. Хотя казалось,
 
Что он окончил как герой
 
С врагом своим неравный бой,
 
Но только в старости сказалась
 
Та ломка и та трата сил,
 
С которой вас он победил.
 
 
<XVII>
 
 
То было радостное время,
 
Когда в Европе молодой
 
Идеалистов юных племя
 
Явилось шумною толпой.
 
Ничто им трудным не казалось.
 
Их мысль, как пряди их волос,
 
Победоносно развивалась.
 
На каждый заданный вопрос
 
Они ответ найти желали
 
Не в небесах, а на земле.
 
В аудитории Мишле
 
В немом восторге замирали.
 
И шум победный их знамен
 
Уже звучал со всех сторон.
 
 
<XIX>