Избранные произведения. Том 1

  
4. Шарманка
 
 
 
И опять визги, лязги шарманки, шарманки,
 
Свистящей, хрипящей, как ветер, во мне, —
 
Размалеванной жизни пустые приманки,
 
Коса из мочалки на лысой луне.
 
 
 
«Маргарита», венгерка и вальс «Ожиданье»,
 
И вальс «Ожиданье», тоска и тоска.
 
Той мещанки над жизнью пустой тоскованье,
 
Чья радость и дело — вязанье носка.
 
 
 
Вот по этому парку, цветов не срывая,
 
Гулял, поджидал — по траве не ходить!
 
Золотиста коса, за цветы задевая,
 
Гимназиста с ума приходила сводить.
 
 
 
Там из досок под соснами пол настилали,
 
Танцевали венгерку, вертелась рука.
 
Целовались, клялись и подруг ревновали, —
 
Шарманка, шарманка, тоска и тоска!
 
 
 
Не хочу. Надоело. Без маски глядится
 
В лицо мне седая мещанская жисть.
 
Эй, кому травяная коса пригодится,
 
Дешевая краска, удалая кисть?
 
 
Январь 1907
 
  
СЕРДЦЕ
   
1. Поэт
 
 
 
Изныла грудь. Измаял душу.
 
Все отдал, продал, подарил.
 
Построил дом и сам же рушу.
 
Всесильный — вот — поник без сил.
 
 
 
Глаза потухли. Глухо. Тихо.
 
И мир — пустая скорлупа.
 
А там, внизу, стооко лихо,
 
Вопит и плещет зверь-толпа.
 
 
 
«Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами.
 
Ты поднят нами из низин.
 
Ты вспоен нашими страстями,
 
Ты там не смеешь быть один!»
 
 
 
Как рокот дальнего прибоя,
 
Я слышу крики, плески рук.
 
И одиночество глухое
 
Вползает в сердце, сер паук.
 
 
 
Да. Я был ваш. И к вам лишь рвался,
 
Когда, ярясь от вешних сил,
 
В избытке жизни задыхался,
 
Метался, сеял и дарил.
 
 
 
Когда же в темную утробу
 
Вся сила, сгинув, утекла
 
И жизнь моя к сырому гробу
 
На шаг поближе подошла, —
 
 
 
Я увидал глаза и пасти,
 
Мою пожравшие судьбу,
 
И те же алчущие страсти,
 
И ту же страстную алчбу.
 
 
 
И возмущенный отшатнулся,
 
И устрашенный отошел.
 
Владыкой в омут окунулся,
 
Назад вернулся нищ и гол.
 
 
 
О, вам отныне только песни!
 
Я жизнь для жизни сберегу.
 
Я обману вас тем чудесней,
 
Чем упоительней солгу.
 
 
 
Поэт, лукавствуй и коварствуй!
 
И лжи и правды властелин,
 
Когда ты царь — иди и царствуй,
 
Когда ты нищий — будь один.
 
 
Март 1907
 
  
2. Старик
 
 
 
Я стар и слаб. Но помню я,
 
Но что-то помню с давних пор
 
Из страшной Книги Бытия,
 
И что-то видел этот взор.
 
 
 
Мой голос глух, и мысль темна,
 
Родился я — скончалась мать.
 
Я знаю жизнь дотла, до дна.
 
О, только, только б рассказать!
 
 
 
Мой детский мир был так суров.
 
Подвальный мир: окно вверху —
 
Все та же казнь за жизнь отцов
 
И зуб за зуб расчет греху.
 
 
 
О, сколько раз, избит ремнем,
 
Я вверх кричал: «О, Ты! Кто Ты?»
 
Но день молчал. И с новым днем
 
Опять молчанье и кнуты.
 
 
 
Прошло ученье. Г од любви!
 
Густая ночь тяжелых кос.
 
И пыль в глазах. И жар в крови.
 
И утром блески белых рос.
 
 
 
Священный год! Я Бога знал.
 
Я знал весь мир моим, одним.
 
Но кто же, кто навек отнял,
 
Что было миг один моим?
 
 
 
Нет мук страшнее мук родов —
 
Все та же казнь за первый грех.
 
О, женский крик и лязг зубов,
 
И в этом крике чей-то смех!
 
 
 
Родить живого — род продлить.
 
Но для чего родить птенца
 
Глухонемым? Гнилую нить
 
Зачем тянуть от мертвеца?
 
 
 
Когда бы знать, кого проклясть,
 
Кого позвать, к кому поднять
 
Хулой сверкающую пасть,
 
Когда бы знать, когда бы знать!
 
 
 
За годом год мне в душу нес
 
Тяжелый груз позорных мук,
 
Удавный гнет событий рос,
 
Судьба душила тьмою рук.
 
 
 
Дряхлела кровь, и голос гас,
 
И свянул жизни алый цвет,
 
И с каждым часом ближе час
 
Ночного зова в горний свет.
 
 
 
Пускай. Я — вот. Я весь готов.
 
О, там молчать не буду я!
 
Я помню муки всех веков,
 
Я знаю Книгу Бытия.
 
 
 
И я спрошу: вот этот шрам,
 
Вот этот стон. Вот тот удар.
 
За что? За что? И кто Ты сам?
 
И жизнь людская Твой ли дар?
 
 
 
И если Твой, будь проклят Ты
 
И Твой закон. И власть Твоя.
 
От нашей крови все желты
 
Страницы в Книге Бытия.
 
 
  
3. Уроды
 
 
 
Я шел по улицам, и город громкий
 
Вокруг выбрасывал прохожих без числа,
 
Несущих шляпы, палки и котомки,
 
Невольников безделья или ремесла.
 
 
 
Я был уродлив, мелок и недужен,
 
Я чьим-то вымыслом был вымышлен дурным,
 
Но этой жизни городской не меньше нужен,
 
Чем труб фабричных серый дым.
 
 
 
Был полдень на исходе. Солнце сонно
 
Слепило окна, зданий пестрые глаза.
 
Я думал: жизнь чарует неуклонно
 
И здесь, где конки, лавки и воза.
 
 
 
Как бы в ответ на эти мысли
 
Из-за угла старуха выставила горб.
 
Черты — нет, не лица, а кладбища — отвисли,
 
Но даже их скрывал двойной остроугольный горб.
 
 
 
«На праздник жизни жизнь сама же
 
Свое уродство кажет мне, глумясь!» —
 
Подумал я и дальше шел, отважен,
 
В глаза впивая уличную вязь.
 
 
 
И тотчас же привлек мое вниманье
 
Старик солдат, заснувший у окна,
 
Где бегали, теснясь, обложки и названья
 
На полках, подставлявших рамена.
 
 
 
Он спал. Но глаз один не мог закрыться,
 
И над белком вверху темнел зрачок.
 
И в нем не перестала улица кружиться,
 
И мимо город так же сыпался и тек.
 
 
 
«Война! Несовершенство яркой жизни! —
 
Ответил мысленно я встрече старика, —
 
Но сколько блага принесет своей отчизне
 
Детей, рожденных нами, быстрая река!»
 
 
 
И детское я увидал существованье.
 
Но лучше б не видать такого бытия!
 
Рахитиком предстало мне страданье,
 
В огромном черепе бессмысленность тая.
 
 
 
Как? Ты опять противоречишь встречей
 
Моим надеждам, мыслям и мечтам?
 
Так на, смотри: я сам иду предтечей
 
Желанных дней, смотри — я сам!
 
 
 
Я сам, уродливый, убогий и недужный,
 
Всю силу красоты в себе несу!
 
На эти вымыслы твоей тоски ненужной
 
Грядущего я возношу красу!
 
 
Июнь 1906