Часть речи

  
Заметка для энциклопедии
 
 
 
Прекрасная и нищая страна.
 
На Западе и на Востоке — пляжи
 
двух океанов. Посредине — горы,
 
леса, известняковые равнины
 
и хижины крестьян. На Юге — джунгли
 
с руинами великих пирамид.
 
На Севере — плантации, ковбои,
 
переходящие невольно в США.
 
Что позволяет перейти к торговле.
 
 
 
Предметы вывоза — марихуана,
 
цветной металл, посредственное кофе,
 
сигары под названием «Корона»
 
и мелочи народных мастеров.
 
(Прибавлю: облака). Предметы ввоза —
 
все прочее и, как всегда, оружье.
 
Обзаведясь которым, как-то легче
 
заняться государственным устройством.
 
 
 
История страны грустна; однако,
 
нельзя сказать, чтоб уникальна. Главным
 
злом признано вторжение испанцев
 
и варварское разрушенье древней
 
цивилизации ацтеков. Это
 
есть местный комплекс Золотой Орды.
 
С той разницею, впрочем, что испанцы
 
действительно разжились золотишком.
 
 
 
Сегодня тут республика. Трехцветный
 
флаг развевается над президентским
 
палаццо. Конституция прекрасна.
 
Текст со следами сильной чехарды
 
диктаторов лежит в Национальной
 
Библиотеке под зеленым, пуле —
 
непробиваемым стеклом — причем
 
таким же, как в роллс-ройсе президента.
 
 
 
Что позволяет сквозь него взглянуть
 
в грядущее. В грядущем населенье,
 
бесспорно, увеличится. Пеон
 
как прежде будет взмахивать мотыгой
 
под жарким солнцем. Человек в очках
 
листать в кофейне будет с грустью Маркса.
 
И ящерица на валуне, задрав
 
головку в небо, будет наблюдать
 
 
 
полет космического аппарата.
 
 
1975
 
  
«Классический балет есть замок красоты…»
 
 
Михаилу Барышникову
 
 
 
Классический балет есть замок красоты,
 
чьи нежные жильцы от прозы дней суровой
 
пиликающей ямой оркестровой
 
отделены. И задраны мосты.
 
 
 
В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад,
 
и, крылышкуя скорописью ляжек,
 
красавица, с которою не ляжешь,
 
одним прыжком выпархивает в сад.
 
 
 
Мы видим силы зла в коричневом трико,
 
и ангела добра в невыразимой пачке.
 
И в силах пробудить от элизийской спячки
 
овация Чайковского и Ко.
 
 
 
Классический балет! Искусство лучших дней!
 
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
 
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
 
и ежели был враг, то он был — маршал Ней.
 
 
 
В зрачках городовых желтели купола.
 
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
 
И если что-нибудь взлетало в воздух,
 
то был не мост, а Павлова была.
 
 
 
Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
 
Барышникова зреть. Талант его не стерся!
 
Усилие ноги и судорога торса
 
с вращением вкруг собственной оси
 
 
 
рождают тот полет, которого душа
 
как в девках заждалась, готовая озлиться!
 
А что насчет того, где выйдет приземлиться, —
 
земля везде тверда; рекомендую США.
 
 
1976
 
  
ЧАСТЬ РЕЧИ
   
«Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря…»
 
 
 
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
 
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
 
даже кто, ибо черт лица, говоря
 
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
 
и ничей верный друг вас приветствует с одного
 
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
 
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
 
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
 
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
 
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
 
извиваясь ночью на простыне —
 
как не сказано ниже по крайней мере —
 
я взбиваю подушку мычащим «ты»
 
за морями, которым конца и края,
 
в темноте всем телом твои черты,
 
как безумное зеркало повторяя.
 
 
  
«Север крошит металл, но щадит стекло…»
 
 
 
Север крошит металл, но щадит стекло.
 
Учит гортань проговаривать «впусти».
 
Холод меня воспитал и вложил перо
 
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.
 
 
 
Замерзая, я вижу, как за моря
 
солнце садится и никого кругом.
 
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
 
закругляется под каблуком.
 
 
 
И в гортани моей, где положен смех
 
или речь, или горячий чай,
 
все отчетливей раздается снег
 
и чернеет, что твой Седов, «прощай».
 
 
  
«Узнаю этот ветер, налетающий на траву…»
 
 
 
Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
 
под него ложащуюся, точно под татарву.
 
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
 
падающий, как обагренный князь.
 
Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
 
деревянного дома в чужой земле,
 
что гуся по полету, осень в стекле внизу
 
узнает по лицу слезу.
 
И, глаза закатывая к потолку,
 
я не слово о номер забыл говорю полку,
 
но кайсацкое имя язык во рту
 
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.
 
 
  
«Это — ряд наблюдений. В углу — тепло…»
 
 
 
Это — ряд наблюдений. В углу — тепло.
 
Взгляд оставляет на вещи след.
 
Вода представляет собой стекло.
 
Человек страшней, чем его скелет.
 
 
 
Зимний вечер с вином в нигде.
 
Веранда под натиском ивняка.
 
Тело покоится на локте,
 
как морена вне ледника.
 
 
 
Через тыщу лет из-за штор моллюск
 
извлекут с проступившем сквозь бахрому
 
оттиском «доброй ночи» уст,
 
не имевших сказать кому.