Часть речи

___
 
 
Вечерний Мехико-Сити.
 
Лень и слепая сила
 
в нем смешаны, как в сосуде.
 
И жизнь течет, как текила.
 
 
 
Улицы, лица, фары.
 
Каждый второй — усатый.
 
На Авениде Реформы —
 
масса бронзовых статуй.
 
 
 
Подле каждой, на кромке
 
тротуара, с рукою
 
протянутой — по мексиканке
 
с грудным младенцем. Такою
 
 
 
фигурой — присохшим плачем —
 
и увенчать бы на деле
 
памятник Мексике. Впрочем,
 
и под ним бы сидели.
 
 
___
 
 
Сад громоздит листву и
 
не выдает нас зною.
 
(Я не знал, что существую,
 
пока ты была со мною.)
 
 
 
Площадь. Фонтан с рябою
 
нимфою. Скаты кровель.
 
(Покуда я был с тобою,
 
я видел все вещи в профиль.)
 
 
 
Райские кущи с адом
 
голосов за спиною.
 
(Кто был все время рядом,
 
пока ты была со мною?)
 
 
 
Ночь с багровой луною,
 
как сургуч на конверте.
 
(Пока ты была со мною,
 
я не боялся смерти.)
 
 
___
 
 
Вечерний Мехико-Сити.
 
Большая любовь к вокалу.
 
Бродячий оркестр в беседке
 
горланит «Гвадалахару».
 
 
 
Веселый Мехико-Сити.
 
Точно картина в раме,
 
но неизвестной кисти,
 
он окружен горами.
 
 
 
Вечерний Мехико-Сити.
 
Пляска веселых литер
 
кока-колы. В зените
 
реет ангел-хранитель.
 
 
 
Здесь это связано с риском
 
быть подстреленным сходу,
 
сделаться обелиском
 
и представлять Свободу.
 
 
___
 
 
Что-то внутри, похоже,
 
сорвалось и раскололось.
 
Произнося «О, Боже»,
 
слышу собственный голос.
 
 
 
Так страницу мараешь
 
ради мелкого чуда.
 
Так при этом взираешь
 
на себя ниоткуда.
 
 
 
Это, Отче, издержки
 
жанра (правильней — жара).
 
Сдача медная с решки
 
безвозмездного дара.
 
 
 
Как несхоже с мольбою!
 
Так, забыв рыболова,
 
рыба рваной губою
 
тщетно дергает слово.
 
 
___
 
 
Веселый Мехико-Сити.
 
Жизнь течет, как текила.
 
Вы в харчевне сидите.
 
Официантка забыла
 
 
 
о вас и вашем омлете,
 
заболтавшись с брюнетом.
 
Впрочем, как все на свете.
 
По крайней мере, на этом.
 
 
 
Ибо, смерти помимо,
 
все, что имеет дело
 
с пространством, — все заменимо.
 
И особенно тело.
 
 
 
И этот вам уготован
 
жребий, как мясо с кровью.
 
В нищей стране никто вам
 
вслед не смотрит с любовью.
 
 
___
 
 
Стелющаяся полого
 
грунтовая дорога,
 
как пыльная форма бреда,
 
вас приводит в Ларедо.
 
 
 
С налитым кровью глазом
 
вы осядете наземь,
 
подломивши колени,
 
точно бык на арене.
 
 
 
Жизнь бессмысленна. Или
 
слишком длинна. Что в силе
 
речь о нехватке смысла
 
оставляет — как числа
 
 
 
в календаре настенном.
 
Что удобно растеньям,
 
камню, светилам. Многим
 
предметам. Но не двуногим.
 
 
1975
 
  
К Евгению
 
 
 
Я был в Мексике, взбирался на пирамиды.
 
Безупречные геометрические громады
 
рассыпаны там и сям на Тегуантепекском перешейке.
 
Хочется верить, что их воздвигли космические пришельцы,
 
ибо обычно такие вещи делаются рабами.
 
И перешеек усеян каменными грибами.
 
 
 
Глиняные божки, поддающиеся подделке
 
с необычайной легкостью, вызывающей кривотолки.
 
Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым
 
туловищем змеи неразгаданным алфавитом
 
языка, не знавшего слова «или».
 
Что бы они рассказали, если б заговорили?
 
 
 
Ничего. В лучшем случае, о победах
 
над соседним племенем, о разбитых
 
головах. О том, что слитая в миску
 
Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу;
 
что вечерняя жертва восьми молодых и сильных
 
обеспечивает восход надежнее, чем будильник.
 
 
 
Все-таки лучше сифилис, лучше жерла
 
единорогов Кортеса, чем эта жертва.
 
Ежели вам глаза суждено скормить воронам,
 
лучше если убийца — убийца, а не астроном.
 
Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось
 
толком узнать, что вообще случилось.
 
 
 
Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,
 
всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй,
 
вот и мы!» Лень загонять в стихи их.
 
Как сказано у поэта, «на всех стихиях…»
 
Далеко же видел, сидя в родных болотах!
 
От себя добавлю: на всех широтах.
 
 
1975