Часть речи

  
«Потому что каблук оставляет следы — зима…»
 
 
 
Потому что каблук оставляет следы — зима.
 
В деревянных вещах замерзая в поле,
 
по прохожим себя узнают дома.
 
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
 
воспоминанья в ночной тиши
 
о тепле твоих — пропуск — когда уснула,
 
тело отбрасывает от души
 
на стену, точно тень от стула
 
на стену ввечеру свеча,
 
и под скатертью стянутым к лесу небом
 
над силосной башней, натертый крылом грача
 
не отбелишь воздух колючим снегом.
 
 
  
«Деревянный лаокоон, сбросив на время гору…»
 
 
 
Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
 
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
 
налетают порывы резкого ветра. Голос
 
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.
 
Низвергается дождь: перекрученные канаты
 
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
 
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
 
как соленый язык за выбитыми зубами.
 
Одичавшее сердце все еще бьется за два.
 
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, — в лужице под лежачим.
 
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
 
как сказуемое за подлежащим.
 
 
  
«Я родился и вырос в балтийских болотах, подле…»
 
 
 
Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
 
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
 
и отсюда — все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
 
вьющийся между ними, как мокрый волос,
 
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
 
раковина ушная в них различит не рокот,
 
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
 
кипящий на керосинке, максимум — крики чаек.
 
В этих плоских краях то и хранит от фальши
 
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
 
Это только для звука пространство всегда помеха:
 
глаз не посетует на недостаток эха.
 
 
  
«Что касается звезд, то они всегда…»
 
 
 
Что касается звезд, то они всегда.
 
То есть, если одна, то за ней другая.
 
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
 
вечером, после восьми, мигая.
 
Небо выглядит лучше без них. Хотя
 
освоение космоса лучше, если
 
с ними. Но именно не сходя
 
с места, на голой веранде, в кресле.
 
Как сказал, половину лица в тени
 
пряча, пилот одного снаряда,
 
жизни, видимо, нету нигде, и ни
 
на одной из них не задержишь взгляда.
 
 
  
«В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте…»
 
 
 
В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
 
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
 
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
 
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
 
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
 
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
 
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
 
но никто не сходит больше у стадиона.
 
Настоящий конец войны — это на тонкой спинке
 
венского стула платье одной блондинки,
 
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
 
уносящей жизни на Юг в июле.
 
 
Мюнхен
 
  
«Около океана, при свете свечи; вокруг…»
 
 
 
Около океана, при свете свечи; вокруг
 
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
 
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
 
дотянуться желающих до бесценной.
 
Упадая в траву, сова настигает мышь,
 
беспричинно поскрипывают стропила.
 
В деревянном городе крепче спишь,
 
потому что снится уже только то, что было.
 
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
 
профиль стула, тонкая марля вяло
 
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
 
как сползающее одеяло.
 
 
  
«Ты забыла деревню, затерянную в болотах…»
 
 
 
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
 
залесенной губернии, где чучел на огородах
 
отродясь не держат — не те там злаки,
 
и дорогой тоже все гати да буераки.
 
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
 
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
 
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
 
говорят, калитку, не то ворота.
 
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
 
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
 
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
 
да пустое место, где мы любили.
 
 
  
«Тихотворение мое, мое немое…»
 
 
 
Тихотворение мое, мое немое,
 
однако, тяглое — на страх поводьям,
 
куда пожалуемся на ярмо и
 
кому поведаем, как жизнь проводим?
 
Как поздно заполночь ища глазунию
 
луны за шторою зажженной спичкою,
 
вручную стряхиваешь пыль безумия
 
с осколков желтого оскала в писчую.
 
Как эту борзопись, что гуще патоки,
 
там не размазывай, но с кем в колене и
 
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
 
ломоть отрезанный, тихотворение?
 
 
  
«Темно-синее утро в заиндевевшей раме…»
 
 
 
Темно-синее утро в заиндевевшей раме
 
напоминает улицу с горящими фонарями,
 
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
 
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
 
Там звучит «ганнибал» из худого мешка на стуле,
 
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
 
что до черной доски, от которой мороз по коже,
 
так и осталась черной. И сзади тоже.
 
Дребезжащий звонок серебристый иней
 
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
 
все оказалось правдой и в кость оделось;
 
неохота вставать. Никогда не хотелось.