Урания

  
Стрельна
 
 
В. Герасимову
 
 
 
Боярышник, захлестнувший металлическую ограду.
 
Бесконечность, велосипедной восьмеркой принюхивающаяся к коридору.
 
Воздух принадлежит летательному аппарату,
 
и легким здесь делать нечего, даже откинув штору.
 
О, за образчик взявший для штукатурки лунный
 
кратер, но каждой трещиной о грозовом разряде
 
напоминавший флигель! отстраняемый рыжей дюной
 
от кружевной комбинации бледной балтийской глади.
 
Тем и пленяла сердце — и душу! — окаменелость
 
Амфитриты, тритонов, вывихнутых неловко
 
тел, что у них впереди ничего не имелось,
 
что фронтон и была их последняя остановка.
 
Вот откудова брались жанны, ядвиги, ляли,
 
павлы, тезки, евгении, лентяи и чистоплюи;
 
вот заглядевшись в чье зеркало, потом они подставляли
 
грудь под несчастья, как щеку под поцелуи.
 
Многие — собственно, все! — в этом, по крайней мере,
 
мире стоят любви, как это уже проверил,
 
не прекращая вращаться ни в стратосфере,
 
ни тем паче в искусственном вакууме, пропеллер.
 
Поцеловать бы их в правду затяжным, как прыжок с парашютом, душным
 
мокрым французским способом! Или — сменив кокарду
 
на звезду в головах — ограничить себя воздушным,
 
чтоб воскреснуть, к губам прижимая, точно десантник, карту.
 
 
1987
 
  
«Чем больше черных глаз, тем больше переносиц…»
 
 
 
Чем больше черных глаз, тем больше переносиц,
 
а там до стука в дверь уже подать рукой.
 
Ты сам себе теперь дымящий миноносец
 
и синий горизонт, и в бурях есть покой.
 
Носки от беготни крысиныя промокли.
 
К лопаткам приросла бесцветная мишень.
 
И к ней, как чешуя, прикованы бинокли
 
не видящих меня смотря каких женьшень.
 
У северных широт набравшись краски трезвой,
 
(иначе — серости) и хлестких резюме,
 
ни резвого свинца, ни обнаженных лезвий,
 
как собственной родни, глаз больше не бздюме.
 
Питомец Балтики предпочитает Морзе!
 
Для спасшейся души — естественней петит!
 
И с уст моих в ответ на зимнее по морде
 
сквозь минные поля эх яблочко летит.
 
 
1987
 
  
«Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке…»
 
 
Е. Р.
 
 
 
Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке
 
отражения город. Позвякивают куранты.
 
Комната с абажуром. Ангелы вдалеке
 
галдят, точно высыпавшие из кухни официанты.
 
Я пишу тебе это с другой стороны земли
 
в день рожденья Христа. Снежное толковище
 
за окном разражается искренним «ай-люли»:
 
белизна размножается. Скоро Ему две тыщи
 
лет. Осталось четырнадцать. Нынче уже среда,
 
завтра — четверг. Данную годовщину
 
нам, боюсь, отмечать не добавляя льда,
 
избавляя следующую морщину
 
от еенной щеки; в просторечии — вместе с Ним.
 
Вот тогда мы и свидимся. Как звезда — селянина,
 
через стенку пройдя, слух бередит одним
 
пальцем разбуженное пианино.
 
Будто кто-то там учится азбуке по складам.
 
Или нет — астрономии, вглядываясь в начертанья
 
личных имен там, где нас нету: там,
 
где сумма зависит от вычитанья.
 
 
декабрь 1985
 
  
На виа Джулиа
 
 
Теодоре Л.
 
 
 
Колокола до сих пор звонят в том городе, Теодора,
 
будто ты не растаяла в воздухе пропеллерною снежинкой
 
и возникаешь в сумерках, как свет в конце коридора,
 
двигаясь в сторону площади с мраморной пиш. машинкой,
 
и мы встаем из-за столиков! Кочевника от оседлых
 
отличает способность глотнуть ту же жидкость дважды.
 
Не говоря об ангелах, не говоря о серых
 
в яблоках, и поныне не утоливших жажды
 
в местных фонтанах. Знать, велика пустыня
 
за оградой собравшего рельсы в пучок вокзала!
 
И струя буквально захлебывается, вестимо
 
оттого, что не все еще рассказала
 
о твоей красоте. Городам, Теодора, тоже
 
свойственны лишние мысли, желанья счастья,
 
плюс готовность придраться к оттенку кожи,
 
к щиколоткам, к прическе, к длине запястья.
 
Потому что становишься тем, на что смотришь, что близко видишь.
 
С дальнозоркостью отпрыска джулий, октавий, ливий
 
город смотрит тебе вдогонку, точно распутный витязь:
 
чем длиннее улицы, тем города счастивей.
 
 
1987
 
  
Послесловие
 
I
 
 
Годы проходят. На бурой стене дворца
 
появляется трещина. Слепая швея наконец продевает нитку
 
в золотое ушко. И Святое Семейство, опав с лица,
 
приближается на один миллиметр к Египту.
 
 
 
Видимый мир заселен большинством живых.
 
Улицы освещены ярким, но посторонним
 
светом. И по ночам астроном
 
скурпулезно подсчитывает количество чаевых.
 
 
II
 
 
Я уже не способен припомнить, когда и где
 
произошло событье. То или иное.
 
Вчера? Несколько дней назад? В воде?
 
В воздухе? В местном саду? Со мною?
 
 
 
Да и само событье — допустим взрыв,
 
наводненье, ложь бабы, огни Кузбасса —
 
ничего не помнит, тем самым скрыв
 
либо меня, либо тех, кто спасся.
 
 
III
 
 
Это, видимо, значит, что мы теперь заодно
 
с жизнью. Что я сделался тоже частью
 
шелестящей материи, чье сукно
 
заражает кожу бесцветной мастью.
 
 
 
Я теперь тоже в профиль, верно, не отличим
 
от какой-нибудь латки, складки, трико паяца,
 
долей и величин, следствий или причин —
 
от того, чего можно не знать, сильно хотеть, бояться.