Урания

  
«Я входил вместо дикого зверя в клетку…»
 
 
 
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
 
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
 
жил у моря, играл в рулетку,
 
обедал черт знает с кем во фраке.
 
С высоты ледника я озирал полмира,
 
трижды тонул, дважды бывал распорот.
 
Бросил страну, что меня вскормила.
 
Из забывших меня можно составить город.
 
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
 
надевал на себя что сызнова входит в моду,
 
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
 
и не пил только сухую воду.
 
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
 
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
 
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
 
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
 
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
 
Только с горем я чувствую солидарность.
 
Но пока мне рот не забили глиной,
 
из него раздаваться будет лишь благодарность.
 
 
24 мая 1980
 
  
Жизнь в рассеянном свете
 
 
 
Грохот цинковой урны, опрокидываемой порывом
 
ветра. Автомобили катятся по булыжной
 
мостовой, точно вода по рыбам
 
Гудзона. Еле слышный
 
голос, принадлежащий Музе,
 
звучащий в сумерках как ничей, но
 
ровный, как пенье зазимовавшей мухи,
 
нашептывает слова, не имеющие значенья.
 
 
 
Неразборчивость буквы. Всклокоченная капуста
 
туч. Светило, наказанное за грубость
 
прикосновенья. Чье искусство —
 
отнюдь не нежность, но близорукость.
 
Жизнь в рассеянном свете! и по неделям
 
ничего во рту, кроме бычка и пива.
 
Зимой только глаз сохраняет зелень,
 
обжигая голое зеркало, как крапива.
 
 
 
Ах, при таком освещении вам ничего не надо!
 
Ни торжества справедливости, ни подруги.
 
Очертания вещи, как та граната,
 
взрываются, попадая в руки.
 
И конечности коченеют. Это
 
оттого, что в рассеянном свете холод
 
демонстрирует качества силуэта —
 
особенно, если предмет немолод.
 
 
 
Спеть, что ли, песню о том, что не за горами?
 
о сходстве целого с половинкой
 
о чувстве, будто вы загорали
 
наоборот: в полнолунье, с финкой.
 
Но никто, жилку надув на шее,
 
не подхватит мотивчик ваш. Ни ценитель,
 
ни нормальная публика: чем слышнее
 
куплет, тем бесплотнее исполнитель.
 
 
1987
 
  
«Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве…»
 
 
М. К.
 
 
 
Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
 
все подозрительно: подпись, бумага, числа.
 
Даже ребенку скучно в такие цацки;
 
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
 
Теперь, когда мне попадается цифра девять
 
с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
 
или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
 
плывущую из-за кулис, и пудра
 
с потом щекочут ноздри, как будто запах
 
набирается как телефонный номер
 
или — шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
 
и серпах, я что-то все-таки сэкономил!
 
Этой мелочи может хватить надолго.
 
Сдача лучше хрусткой купюры, перила — лестниц.
 
Брезгуя щелковой кожей, седая холка
 
оставляет вообще далеко наездниц.
 
Настоящее странствие, милая амазонка,
 
начинается раньше, чем скрипнула половица,
 
потому что губы смягчают линию горизонта,
 
и путешественнику негде остановиться.
 
 
1987
 
  
«В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой…»
 
 
 
В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой,
 
и одна в углу говорила мне: «Молодой!
 
Молодой, поди, кому говорю, сюда».
 
И я шел, хотя голова у меня седа.
 
 
 
А в другой — красной дранкой свисали со стен ножи,
 
и обрубок, качаясь на яйцах, шептал: «Бежи!»
 
Но как сам не в пример не мог шевельнуть ногой,
 
то в ней было просторней, чем в той, другой.
 
 
 
В третьей — всюду лежала толстая пыль, как жир
 
пустоты, так как в ней никто никогда не жил.
 
И мне нравилось это лучше, чем отчий дом,
 
потому что так будет везде потом.
 
 
 
А четвертую рад бы вспомнить, но не могу,
 
потому что в ней было как у меня в мозгу.
 
Значит, я еще жив. То ли там был пожар,
 
либо — лопнули трубы; и я бежал.
 
 
1986
 
  
В Италии
 
 
Роберто и Флер Калассо
 
 
 
И я когда-то жил в городе, где на домах росли
 
статуи, где по улицам с криком «растли! растли!»
 
бегал местный философ, тряся бородкой,
 
и бесконечная набережная делала жизнь короткой.
 
 
 
Теперь там садится солнце, кариатид слепя.
 
Но тех, кто любили меня больше самих себя,
 
больше нету в живых. Утратив контакт с объектом
 
преследования, собаки принюхиваются к объедкам,
 
 
 
и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;
 
голоса в отдалении, выкрики типа «гад!
 
уйди!» на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.
 
И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней
 
 
 
сильно сверкает, зрачок слезя.
 
Человек, дожив до того момента, когда нельзя
 
его больше любить, брезгуя плыть противу
 
бешеного теченья, прячется в перспективу.
 
 
1985