Урания

XX
 
 
Отпрянув перед бледным вихрем,
 
узнаю ли тебя я в ихнем
 
заведомо крылатом войске?
 
И ты по-свойски
 
 
 
спланируешь на мой затылок,
 
соскучившись вдали опилок,
 
чьим шорохом весь мир морочим?
 
Едва ли. Впрочем,
 
 
 
дав дуба позже всех — столетней! —
 
ты, милая, меж них последней
 
окажешься. И если примут,
 
то местный климат
 
 
XXI
 
 
с его капризами в расчет принявши,
 
спешащую сквозь воздух в наши
 
пределы я тебя увижу
 
весной, чью жижу
 
 
 
топча, подумаю: звезда сорвалась,
 
и, преодолевая вялость,
 
рукою вслед махну. Однако
 
не Зодиака
 
 
 
то будет жертвой, но твоей душою,
 
летящею совпасть с чужою
 
личинкой, чтоб явить навозу
 
метаморфозу.
 
 
1985
 
  
«Вечер. Развалины геометрии…»
 
 
 
Вечер. Развалины геометрии.
 
Точка, оставшаяся от угла.
 
Вообще: чем дальше, тем беспредметнее.
 
Так раздеваются догола.
 
 
 
Но — останавливаются. И заросли
 
скрывают дальнейшее, как печать
 
содержанье послания. А казалось бы —
 
с лабии и начать…
 
 
 
Луна, изваянная в Монголии,
 
прижимает к бесчувственному стеклу
 
прыщавую, лезвиями магнолии
 
гладко выбритую скулу.
 
 
 
Как войску, пригодному больше к булочным
 
очередям, чем кричать «ура»,
 
настоящему, чтоб обернуться будущим,
 
требуется вчера.
 
 
 
Это — комплекс статуи, слиться с теменью
 
согласной, внутренности скрепя.
 
Человек отличается только степенью
 
отчаянья от самого себя.
 
 
1987
 
  
На выставке Карла Вейлинка
 
 
Аде Стреве
 
I
 
 
Почти пейзаж. Количество фигур,
 
в нем возникающих, идет на убыль
 
с наплывом статуй. Мрамор белокур,
 
как наизнанку вывернутый уголь,
 
и местность мнится северной. Плато;
 
гиперборей, взъерошивший капусту.
 
Все так горизонтально, что никто
 
вас не прижмет к взволнованному бюсту.
 
 
II
 
 
Возможно, это — будущее. Фон
 
раскаяния. Мести сослуживцу.
 
Глухого, но отчетливого «вон!».
 
Внезапного приема джиу-джитсу.
 
И это — город будущего. Сад,
 
чьи заросли рассматриваешь в оба,
 
как ящерица в тропиках — фасад
 
гостиницы. Тем паче — небоскреба.
 
 
III
 
 
Возможно также — прошлое. Предел
 
отчаяния. Общая вершина.
 
Глаголы в длинной очереди к «л».
 
Улегшаяся буря крепдешина.
 
И это — царство прошлого. Тропы,
 
заглохнувшей в действительности. Лужи,
 
хранящей отраженья. Скорлупы,
 
увиденной яичницей снаружи.
 
 
IV
 
 
Бесспорно — перспектива. Календарь.
 
Верней, из воспалившихся гортаней
 
туннель в психологическую даль,
 
свободную от наших очертаний.
 
И голосу, подробнее, чем взор,
 
знакомому с ландшафтом неуспеха,
 
сподручней выбрать большее из зол
 
в расчете на чувствительное эхо.
 
 
V
 
 
Возможно — натюрморт. Издалека
 
все, в рамку заключенное, частично
 
мертво и неподвижно. Облака.
 
Река. Над ней кружащаяся птичка.
 
Равнина. Часто именно она,
 
принять другую форму не умея,
 
становится добычей полотна,
 
открытки, оправданьем Птоломея.
 
 
VI
 
 
Возможно — зебра моря или тигр.
 
Смесь скинутого платья и преграды
 
облизывает щиколотки икр
 
к загару неспособной балюстрады,
 
и время, мнится, к вечеру. Жара;
 
сняв потный молот с пылкой наковальни,
 
настойчивое соло комара
 
кончается овациями спальни.
 
 
VII
 
 
Возможно — декорация. Дают
 
«Причины Нечувствительность к Разлуке
 
со Следствием». Приветствуя уют,
 
певцы не столь нежны, сколь близоруки,
 
и «до» звучит как временное «от».
 
Блестящее, как капля из-под крана,
 
вибрируя, над проволокой нот
 
парит лунообразное сопрано.
 
 
VIII
 
 
Бесспорно, что — портрет, но без прикрас:
 
поверхность, чьи землистые оттенки
 
естественно приковывают глаз,
 
тем более — поставленного к стенке.
 
Поодаль, как уступка белизне,
 
клубятся, сбившись в тучу, олимпийцы,
 
спиною чуя брошенный извне
 
взгляд живописца — взгляд самоубийцы.
 
 
IV
 
 
Что, в сущности, и есть автопортрет.
 
Шаг в сторону от собственного тела,
 
повернутый к вам в профиль табурет,
 
вид издали на жизнь, что пролетела.
 
Вот это и зовется «мастерство»:
 
способность не страшиться процедуры
 
небытия — как формы своего
 
отсутствия, списав его с натуры.
 
 
1984