Урания

IX
 
 
что совершенно небрезгливо, либо —
 
не чувствует, какая липа
 
ему подсовывается в виде вялых
 
больших и малых
 
 
 
пархатостей. Ты отлеталась.
 
Для времени, однако, старость
 
и молодость неразличимы.
 
Ему причины
 
 
 
и следствия чужды де-юре,
 
а данные в миниатюре
 
— тем более. Как пальцам в спешке
 
— орлы и решки.
 
 
X
 
 
Оно, пока ты там себе мелькала
 
под лампочкою вполнакала,
 
спасаясь от меня в стропила,
 
таким же было,
 
 
 
как и сейчас, когда с бесцветной пылью
 
ты сблизилась, благодаря бессилью
 
и отношению ко мне. Не думай
 
с тоской угрюмой,
 
 
 
что мне оно — большой союзник.
 
Глянь, милая, я — твой соузник,
 
подельник, закадычный кореш;
 
срок не ускоришь.
 
 
XI
 
 
Снаружи осень. Злополучье голых
 
ветвей кизиловых. Как при монголах:
 
брак серой низкорослой расы
 
и желтой массы.
 
 
 
Верней — сношения. И никому нет дела
 
до нас с тобой. Мной овладело
 
оцепенение — сиречь, твой вирус.
 
Ты б удивилась,
 
 
 
узнав, как сильно заражает сонность
 
и безразличие рождая, склонность
 
расплачиваться с планетой
 
ее монетой.
 
 
XII
 
 
Не умирай! сопротивляйся, ползай!
 
Существовать не интересно с пользой.
 
Тем паче, для себя: казенной.
 
Честней без оной
 
 
 
смущать календари и числа
 
присутствием, лишенным смысла,
 
доказывая посторонним,
 
что жизнь — синоним
 
 
 
небытия и нарушенья правил.
 
Будь помоложе ты, я б взор направил
 
туда, где этого в избытке. Ты же
 
стара и ближе.
 
 
XIII
 
 
Теперь нас двое, и окно с поддувом.
 
Дождь стекла пробует нетвердым клювом,
 
нас заштриховывая без нажима.
 
Ты недвижима.
 
 
 
Нас двое, стало быть. По крайней мере,
 
когда ты кончишься, я факт потери
 
отмечу мысленно — что будет эхом
 
твоих с успехом
 
 
 
когда-то выполненных мертвых петель.
 
Смерть, знаешь, если есть свидетель,
 
отчетливее ставит точку,
 
чем в одиночку.
 
 
XIV
 
 
Надеюсь все же, что тебе не больно.
 
Боль места требует и лишь окольно
 
к тебе могла бы подобраться, с тыла
 
накрыть. Что было
 
 
 
бы, видимо, моей рукою.
 
Но пальцы заняты пером, строкою,
 
чернильницей. Не умирай, покуда
 
не слишком худо,
 
 
 
покамест дергаешься. Ах, гумозка!
 
Плевать на состоянье мозга:
 
вещь, вышедшая из повиновенья,
 
как то мгновенье,
 
 
XV
 
 
по-своему прекрасна. То есть,
 
заслуживает, удостоясь
 
овации наоборот, продлиться.
 
Страх суть таблица
 
 
 
зависимостей между личной
 
беспомощностью тел и лишней
 
секундой. Выражаясь сухо,
 
я, цокотуха,
 
 
 
пожертвовать своей согласен.
 
Но вроде этот жест напрасен:
 
сдает твоя шестерка, Шива.
 
Тебе паршиво.
 
 
XVI
 
 
В провалах памяти, в ее подвалах,
 
среди ее сокровищ — палых,
 
растаявших и проч. (вообще их
 
ни при кощеях
 
 
 
не пересчитывали, ни, тем паче,
 
позднее) среди этой сдачи
 
с существования, приют нежесткий
 
твоею тезкой
 
 
 
неполною, по кличке Муза,
 
уже готовится. Отсюда, муха,
 
длинноты эти, эта как бы свита
 
букв, алфавита.
 
 
XVII
 
 
Снаружи пасмурно. Мой орган тренья
 
о вещи в комнате, по кличке зренье,
 
сосредоточивается на обоях.
 
Увы, с собой их
 
 
 
узор насиженный ты взять не в силах,
 
чтоб ошарашить серафимов хилых
 
там, в эмпиреях, где царит молитва,
 
идеей ритма
 
 
 
и повторимости, с их колокольни —
 
бессмысленной, берущей корни
 
в отчаяньи, им — насекомым
 
туч — незнакомом.
 
 
XVIII
 
 
Чем это кончится? Мушиным Раем?
 
Той пасекой, верней — сараем,
 
где над малиновым вареньем сонным
 
кружатся сонмом
 
 
 
твои предшественницы, издавая
 
звук поздней осени, как мостовая
 
в провинции. Но дверь откроем —
 
и бледным роем
 
 
 
они рванутся мимо нас обратно
 
в действительность, ее опрятно
 
укутывая в плотный саван
 
зимы — тем самым
 
 
XIX
 
 
подчеркивая — благодаря мельканью, —
 
что души обладают тканью,
 
материей, судьбой в пейзаже;
 
что, цвета сажи,
 
 
 
вещь в колере — чем бить баклуши —
 
меняется. Что, в сумме, души
 
любое превосходят племя.
 
Что цвет есть время
 
 
 
или стремление за ним угнаться,
 
великого Галикарнасца
 
цитируя то в фас, то в профиль
 
холмов и кровель.