Урания

IV
 
 
Тронь меня — и ты тронешь сухой репей,
 
сырость, присущую вечеру или полдню,
 
каменоломню города, ширь степей,
 
тех, кого нет в живых, но кого я помню.
 
 
 
Тронь меня — и ты заденешь то,
 
что существует помимо меня, не веря
 
мне, моему лицу, пальто,
 
то, в чьих глазах мы, в итоге, всегда потеря.
 
 
V
 
 
Я говорю с тобой, и не моя вина,
 
если не слышно. Сумма дней, намозолив
 
человеку глаза, так же влияет на
 
связки. Мой голос глух, но, думаю, не назойлив.
 
 
 
Это — чтоб лучше слышать кукареку, тик-так,
 
в сердце пластинки шаркающую иголку.
 
Это — чтоб ты не заметил, когда я умолкну, как
 
Красная Шапочка не сказала волку.
 
 
1986
 
  
Элегия
 
 
А. А.
 
 
 
Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы,
 
к научившимся крылья расправлять у опасной бритвы
 
или же — в лучшем случае — у удивленной брови
 
птицам цвета то сумерек, то испорченной крови.
 
Теперь здесь торгуют останками твоих щиколоток, бронзой
 
загорелых доспехов, погасшей улыбкой, грозной
 
мыслью о свежих резервах, памятью об изменах,
 
оттиском многих тел на выстиранных знаменах.
 
Все зарастает людьми. Развалины — род упрямой
 
архитектуры, и разница между сердцем и черной ямой
 
невелика — не настолько, чтобы бояться,
 
что мы столкнемся однажды вновь, как слепые яйца.
 
По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит,
 
я отправляюсь пешком к монументу, который отлит
 
из тяжелого сна. И на нем начертано: Завоеватель.
 
Но читается как «завыватель». А в полдень — как «забыватель».
 
 
1986
 
  
«Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга…»
 
 
 
Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга,
 
нет! как платформа с вывеской «Вырица» или «Тарту».
 
Но надвигаются лица, не знающие друг друга,
 
местности, нанесенные точно вчера на карту,
 
и заполняют вакуум. Видимо, никому из
 
нас не сделаться памятником. Видимо, в наших венах
 
недостаточно извести. «В нашей семье, — волнуясь,
 
ты бы вставила, — не было ни военных,
 
ни великих мыслителей». Правильно: невским струям
 
отраженье еще одной вещи невыносимо.
 
Где там матери и ее кастрюлям
 
уцелеть в перспективе, удлиняемой жизнью сына!
 
То-то же снег, этот мрамор для бедных, за неименьем тела
 
тает, ссылаясь на неспособность клеток —
 
то есть, извилин! — вспомнить, как ты хотела,
 
пудря щеку, выглядеть напоследок.
 
Остается, затылок от взгляда прикрыв руками,
 
бормотать на ходу «умерла, умерла», покуда
 
города рвут сырую сетчатку из грубой ткани,
 
дребезжа, как сдаваемая посуда.
 
 
1985