Урания

IV
 
 
Две молодых брюнетки в библиотеке мужа
 
той из них, что прекрасней. Два молодых овала
 
сталкиваются над книгой в сумерках, точно Муза
 
объясняет Судьбе то, что надиктовала.
 
Шорох старой бумаги, красного крепдешина,
 
воздух пропитан лавандой и цикламеном.
 
Перемена прически; и локоть — на миг — вершина,
 
привыкшая к ветреным переменам.
 
О, коричневый глаз впитывает без усилий
 
мебель того же цвета, штору, плоды граната.
 
Он и зорче, он и нежней, чем синий.
 
Но синему — ничего не надо!
 
Синий всегда готов отличить владельца
 
от товаров, брошенных вперемежку
 
(т. е. время — от жизни), дабы в него вглядеться.
 
Так орел стремится вглядеться в решку.
 
 
V
 
 
Звуки рояля в часы обеденного перерыва.
 
Тишина уснувшего переулка
 
обрастает бемолью, как чешуею рыба,
 
и коричневая штукатурка
 
дышит, хлопая жаброй, прелым
 
воздухом августа, и в горячей
 
полости горла холодным перлом
 
перекатывается Гораций.
 
Я не воздвиг уходящей к тучам
 
каменной вещи для их острастки.
 
О своем — и о любом — грядущем
 
я узнал у буквы, у черной краски.
 
Так задремывают в обнимку
 
с «лейкой», чтоб, преломляя в линзе
 
сны, себя опознать по снимку,
 
очнувшись в более длинной жизни.
 
 
VI
 
 
Обними чистый воздух, а ля ветви местных пиний:
 
в пальцах — не больше, чем на стекле, на тюле.
 
Но и птичка из туч вниз не вернется синей,
 
да и сами мы вряд ли боги в миниатюре.
 
Оттого мы и счастливы, что мы ничтожны. Дали,
 
выси и проч. брезгают гладью кожи.
 
Тело обратно пространству, как ни крути педали.
 
И несчастны мы, видимо, оттого же.
 
Привались лучше к кортику, скинь бахилы,
 
сквозь рубашку стена холодит предплечье;
 
и смотри, как солнце садится в сады и виллы,
 
как вода, наставница красноречья,
 
льется из ржавых скважин, не повторяя
 
ничего, кроме нимфы, дующей в окарину,
 
кроме того, что она — сырая
 
и превращает лицо в руину.
 
 
VII
 
 
В этих узких улицах, где громоздка
 
даже мысль о себе, в этом клубке извилин
 
прекратившего думать о мире мозга,
 
где то взвинчен, то обессилен,
 
переставляешь на площадях ботинки
 
от фонтана к фонтану, от церкви к церкви
 
— так иголка шаркает по пластинке,
 
забывая остановиться в центре, —
 
можно смириться с невзрачной дробью
 
остающейся жизни, с влеченьем прошлой
 
жизни к законченности, к подобью
 
целого. Звук, из земли подошвой
 
извлекаемый — ария их союза,
 
серенада, которую время оно
 
напевает грядущему. Это и есть Карузо
 
для собаки, сбежавшей от граммофона.
 
 
VIII
 
 
Бейся, свечной язычок, над пустой страницей,
 
трепещи, пригинаем выдохом углекислым,
 
следуй — не приближаясь! — за вереницей
 
литер, стоящих в очередях за смыслом.
 
Ты озаряешь шкаф, стенку, сатира в нише
 
— большую площадь, чем покрывает почерк!
 
Да и копоть твоя воспаряет выше
 
помыслов автора этих строчек.
 
Впрочем, в ихнем ряду ты обретаешь имя;
 
вечным пером, в память твоих субтильных
 
запятых, на исходе тысячелетья в Риме
 
я вывожу слова «факел», «фитиль», «светильник»,
 
а не точку — и комната выглядит как в начале.
 
(Сочиняя, перо мало что сочинило).
 
О, сколько света дают ночами
 
сливающиеся с темнотой чернила!
 
 
IX
 
 
Скорлупа куполов, позвоночники колоколен.
 
Колоннады, раскинувшей члены, покой и нега.
 
Ястреб над головой, как квадратный корень
 
из бездонного, как до молитвы, неба.
 
Свет пожинает больше, чем он посеял:
 
тело способно скрыться, но тень не спрячешь.
 
В этих широтах все окна глядят на Север,
 
где пьешь тем больше, чем меньше значишь.
 
Север! в огромный айсберг вмерзшее пианино,
 
мелкая оспа кварца в гранитной вазе,
 
не способная взгляда остановить равнина,
 
десять бегущих пальцев милого Ашкенази.
 
Больше туда не выдвигать кордона.
 
Только буквы в когорты строит перо на Юге.
 
И золотистая бровь, как закат на карнизе дома,
 
поднимается вверх, и темнеют глаза подруги.
 
 
X
 
 
Частная жизнь. Рваные мысли, страхи.
 
Ватное одеяло бесформенней, чем Европа.
 
С помощью мятой куртки и голубой рубахи
 
что-то еще отражается в зеркале гардероба.
 
Выпьем чаю, лицо, чтобы раздвинуть губы.
 
Воздух обложен комнатой, как оброком.
 
Сойки, вспорхнув, покидают купы
 
пиний — от брошенного ненароком
 
взгляда в окно. Рим, человек, бумага;
 
хвост дописанной буквы — точно мелькнула крыса.
 
Так уменьшаются вещи в их перспективе, благо
 
тут она безупречна. Так на льду Танаиса
 
пропадая из виду, дрожа всем телом,
 
высохшим лавром прикрывши темя,
 
бредут в лежащее за пределом
 
всякой великой державы время.
 
 
XI
 
 
Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина.
 
Бюст, причинное место, бедра, колечки ворса.
 
Обожженная небом, мягкая в пальцах глина —
 
плоть, принявшая вечность как анонимность торса.
 
Вы — источник бессмертья: знавшие вас нагими
 
сами стали катуллом, статуями, трояном,
 
августом и другими. Временные богини!
 
Вам приятнее верить, нежели постоянным.
 
Слався, круглый живот, лядвие с нежной кожей!
 
Белый на белом, как мечта Казимира,
 
летним вечером я, самый смертный прохожий,
 
среди развалин, торчаших как ребра мира,
 
нетерпеливым ртом пью вино из ключицы;
 
небо бледней щеки с золотистой мушкой.
 
И купала смотрят вверх, как сосцы волчицы,
 
накормившей Рема и Ромула и уснувшей.