Урания

XII
 
 
Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я
 
благодарен за все; за куриный хрящик
 
и за стрекот ножниц, уже кроящих
 
мне пустоту, раз она — Твоя.
 
Ничего, что черна. Ничего, что в ней
 
ни руки, ни лица, ни его овала.
 
Чем незримей вещь, тем оно верней,
 
что она когда-то существовала
 
на земле, и тем больше она — везде.
 
Ты был первым, с кем это случилось, правда?
 
Только то и держится на гвозде,
 
что не делится без остатка на два.
 
Я был в Риме. Был залит светом. Так,
 
как только может мечтать обломок!
 
На сетчатке моей — золотой пятак.
 
Хватит на всю длину потемок.
 
 
1981
 
  
Эклога 4-я (зимняя)
 
 
Ultima Сumaei venit iam carminis aetas:
 
magnus ab integro saeclorum nascitur ordo…
 
Virgil. Eclogue IV [3]
 
 
Дереку Уолкотту
 
 
 
Зимой смеркается сразу после обеда.
 
В эту пору голодных нетрудно принять за сытых.
 
Зевок загоняет в берлогу простую фразу.
 
Сухая, сгущенная форма света —
 
снег — обрекает ольшаник, его засыпав,
 
на бессоницу, на доступность глазу
 
 
 
в темноте. Роза и незабудка
 
в разговорах всплывают все реже. Собаки с вялым
 
энтузиазмом кидаются по следу, ибо сами
 
оставляют следы. Ночь входит в город, будто
 
в детскую: застает ребенка под одеялом;
 
и перо скрипит, как чужие сани.
 
 
II
 
 
Жизнь моя затянулась. В речитативе вьюги
 
обострившийся слух различает невольно тему
 
оледенения. Всякое «во-саду-ли»
 
есть всего-лишь застывшее «буги-вуги».
 
Сильный мороз суть откровенье телу
 
о его грядущей температуре
 
 
 
либо — вздох Земли о ее богатом
 
галактическом прошлом, о злом морозе.
 
Даже здесь щека пунцовеет, как редиска.
 
Космос всегда отливает слепым агатом,
 
и вернувшееся восвояси «морзе»
 
попискивает, не застав радиста.
 
 
III
 
 
В феврале лиловеют заросли краснотала.
 
Неизбежная в профиле снежной бабы
 
дорожает морковь. Ограниченный бровью,
 
взгляд на холодный предмет, на кусок металла,
 
лютей самого металла — дабы
 
не пришлось его с кровью
 
 
 
отдирать от предмета. Как знать, не так ли
 
озирал свой труд в день восьмой и после
 
Бог? Зимой, вместо сбора ягод,
 
затыкают щели кусками пакли,
 
охотней мечтают об общей пользе,
 
и вещи становятся старше на год.
 
 
IV
 
 
В стужу панель подобна сахарной карамели.
 
Пар из гортани чаще к вздоху, чем к поцелую.
 
Реже снятся дома, где уже не примут.
 
Жизнь моя затянулась. По крайней мере,
 
точных примет с лихвой хватило бы на вторую
 
жизнь. Из одних примет можно составить климат
 
 
 
либо пейзаж. Лучше всего безлюдный,
 
с девственной белизной за пеленою кружев,
 
— мир, не слыхавший о лондонах и парижах,
 
мир, где рассеянный свет — генератор будней,
 
где в итоге вздрагиваешь, обнаружив,
 
что и тут кто-то прошел на лыжах.
 
 
V
 
 
Время есть холод. Всякое тело, рано
 
или поздно, становится пищею телескопа:
 
остывает с годами, удаляется от светила.
 
Стекло зацветает сложным узором: рама
 
суть хрустальные джунгли хвоща, укропа
 
и всего, что взрастило
 
 
 
одиночество. Но, как у бюста в нише,
 
глаз зимой скорее закатывается, чем плачет.
 
Там, где роятся сны, за пределом зренья,
 
время, упавшее сильно ниже
 
нуля, обжигает ваш мозг, как пальчик
 
шалуна из русского стихотворенья.
 
 
VI
 
 
Жизнь моя затянулась. Холод похож на холод,
 
время — на время. Единственная преграда —
 
теплое тело. Упрямое, как ослица,
 
стоит оно между ними, поднявши ворот,
 
как пограничник держась приклада,
 
грядущему не позволяя слиться
 
 
 
с прошлым. Зимою на самом деле
 
вторник он же суббота. Днем легко ошибиться:
 
свет уже выключили или еще не включили?
 
Газеты могут печататься раз в неделю.
 
Время глядится в зеркало, как певица,
 
позабывшая, что это — «Тоска» или «Лючия».
 
 
VII
 
 
Сны в холодную пору длинней, подробней.
 
Ход конем лоскутное одеяло
 
заменяет на досках паркета прыжком лягушки.
 
Чем больше лютует пурга над кровлей,
 
тем жарче требует идеала
 
голое тело в тряпичной гуще.
 
 
 
И вам снятся настурции, бурный Терек
 
в тесном ущелье, мушиный куколь
 
между стеной и торцом буфета:
 
праздник кончиков пальцев в плену бретелек.
 
А потом все стихает. Только горячий уголь
 
тлеет в серой золе рассвета.
 
 
VIII
 
 
Холод ценит пространство. Не обнажая сабли,
 
он берет урочища, веси, грады.
 
Населенье сдается, не сняв треуха.
 
Города — особенно, чьи ансамбли,
 
чьи пилястры и колоннады
 
стоят как пророки его триумфа,
 
 
 
смутно белея. Холод слетает с неба
 
на парашюте. Всяческая колонна
 
выглядит пятой, жаждет переворота.
 
Только ворона не принимает снега,
 
и вы слышите, как кричит ворона
 
картавым голосом патриота.