Урания

VIII
 
 
Я пишу эти строки, сидя на белом стуле
 
под открытым небом, зимой, в одном
 
пиджаке, поддав, раздвигая скулы
 
фразами на родном.
 
Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней
 
мелких бликов тусклый зрачок казня
 
за стремленье запомнить пейзаж, способный
 
обойтись без меня.
 
 
1982
 
  
Резиденция
 
 
 
Небольшой особняк на проспекте Сарданапала.
 
Пара чугунных львов с комплексом задних лап.
 
Фортепьяно в гостиной, точно лакей-арап,
 
скалит зубы, в которых, короткопала
 
и близорука, ковыряет средь бела дня
 
внучка хозяина. Пахнет лавандой. Всюду,
 
даже в кухне, лоснится, дразня посуду,
 
образ, в масле, мыслителя, чья родня
 
доживает в Европе. И отсюда — тома Золя,
 
Бальзака, канделябры, балясины, капители
 
и вообще колоннада, в чьем стройном теле
 
размещены установки класса «земля-земля».
 
 
 
Но уютней всего в восточном — его — крыле.
 
В окнах спальни синеет ольшаник, не то орешник,
 
и сверчок верещит, не говоря уже о скворешнях
 
с их сверхчувствительными реле.
 
Здесь можно вечером щелкнуть дверным замком,
 
остаться в одной сиреневой телогрейке.
 
Вдалеке воронье гнездо как шахна еврейки,
 
с которой был в молодости знаком,
 
но, спасибо, расстались. И ничто так не клонит в сон,
 
как восьмизначные цифры, составленные в колонку,
 
да предсмертные вопли сознавшегося во всем
 
сына, записанные на пленку.
 
 
1983
 
  
Ария
 
I
 
 
Что-нибудь из другой
 
оперы, типа Верди.
 
Мало ли под рукой?
 
Вообще — в круговерти.
 
Безразлично о ком.
 
Трудным для подражанья
 
птичкиным языком.
 
Лишь бы без содержанья.
 
 
II
 
 
Скоро мене полста.
 
Вон гоношится бобрик
 
стриженого куста.
 
Вон изменяет облик,
 
как очертанья льдин,
 
марля небесных клиник.
 
Что это, я — один?
 
Или зашел в малинник?
 
 
III
 
 
Розовый истукан
 
здесь я себе поставил.
 
В двух шагах — океан,
 
место воды без правил.
 
Вряд ли там кто-нибудь,
 
кроме солнца, садится,
 
как успела шепнуть
 
аэроплану птица.
 
 
IV
 
 
Что-нибудь про спираль
 
в башне. И про араба
 
и про его сераль.
 
Это редкая баба
 
если не согрешит.
 
Мысль не должна быть четкой.
 
Если в горле першит,
 
можно рискнуть чечеткой.
 
 
V
 
 
День пролетел. Пчела
 
шепчет по-польски «збродня».
 
Лучше кричать вчера,
 
чем сегодня. Сегодня
 
оттого мы кричим,
 
что, дав простор подошвам,
 
Рок, не щадя причин,
 
топчется в нашем прошлом.
 
 
VI
 
 
Ах, потерявши нить,
 
«моль» говорит холстинка.
 
Взгляда не уронить
 
ниже, чем след ботинка.
 
У пейзажа — черты
 
вывернутого кармана.
 
Пение сироты
 
радует меломана.
 
 
1987
 
  
Римские элегии
 
 
Бенедетте Кравиери
 
I
 
 
Пленное красное дерево частной квартиры в Риме.
 
Под потолком — пыльный хрустальный остров.
 
Жалюзи в час заката подобны рыбе,
 
перепутавшей чешую и остов.
 
Ставя босую ногу на красный мрамор,
 
тело делает шаг в будущее — одеться.
 
Крикни сейчас «замри» — я бы тотчас замер,
 
как этот город сделал от счастья в детстве.
 
Мир состоит из наготы и складок.
 
В этих последних больше любви, чем в лицах.
 
Как и тенор в опере тем и сладок,
 
что исчезает навек в кулисах.
 
На ночь глядя, синий зрачок полощет
 
свой хрусталик слезой, доводя его до сверканья.
 
И луна в головах, точно пустая площадь:
 
без фонтана. Но из того же камня.
 
 
II
 
 
Месяц замерших маятников (в августе расторопна
 
только муха в гортани высохшего графина).
 
Цифры на циферблатах скрещиваются, подобно
 
прожекторам ПВО в поисках серафима.
 
Месяц спущенных штор и зачехленных стульев,
 
потного двойника в зеркале над комодом,
 
пчел, позабывших расположенье ульев
 
и улетевших к морю покрыться медом.
 
Хлопочи же, струя, над белоснежной, дряблой
 
мышцей, играй куделью седых подпалин.
 
Для бездомного торса и праздных граблей
 
ничего нет ближе, чем вид развалин.
 
Да и они в ломаном «р» еврея
 
узнают себя тоже; только слюнным раствором
 
и скрепляешь осколки, покамест Время
 
варварским взглядом обводит форум.
 
 
III
 
 
Черепица холмов, раскаленная летним полднем.
 
Облака вроде ангелов — в силу летучей тени.
 
Так счастливый булыжник грешит с голубым исподним
 
длинноногой подруги. Я, певец дребедени,
 
лишних мыслей, ломаных линий, прячусь
 
в недрах вечного города от светила,
 
навязавшего цезарям их незрячесть
 
(этих лучей за глаза б хватило
 
на вторую вселенную). Желтая площадь; одурь
 
полдня. Владелец «веспы» мучает передачу.
 
Я, хватаясь рукою за грудь, поодаль
 
считаю с прожитой жизни сдачу.
 
И как книга, раскрытая сразу на всех страницах,
 
лавр шелестит на выжженной балюстраде.
 
И Колизей — точно череп Аргуса, в чьих глазницах
 
облака проплывают как память о бывшем стаде.