Урания

III
 
 
На мягкий в профиль смахивая знак
 
и «восемь», но квадратное, в анфас,
 
стоит он в центре комнаты, столь наг,
 
что многое притягивает глаз.
 
Но это — только воздух. Между ног
 
(коричневых, что важно — четырех)
 
лишь воздух. То есть дай ему пинок,
 
скинь все с себя — как об стену горох.
 
Лишь воздух. Вас охватывает жуть.
 
Вам остается, в сущности, одно:
 
вскочив, его рывком перевернуть.
 
Но максимум, что обнажится — дно.
 
Фанера. Гвозди. Пыльные штыри.
 
Товар из вашей собственной ноздри.
 
 
IV
 
 
Четверг. Сегодня стул был не у дел.
 
Он не переместился. Ни на шаг.
 
Никто на нем сегодня не сидел,
 
не двигал, не набрасывал пиджак.
 
Пространство, точно изморось — пчелу,
 
вещь, пользоваться коей перестал
 
владелец, превращает ввечеру
 
(пусть временно) в коричневый кристалл.
 
Стул напрягает весь свой силуэт.
 
Тепло; часы показывают шесть.
 
Все выглядит как будто его нет,
 
тогда как он в действительности есть!
 
Но мало ли чем жертвуют, вчера
 
от завтра отличая, вечера.
 
 
V
 
 
Материя возникла из борьбы,
 
как явствуют преданья старины.
 
Мир создан был для мебели, дабы
 
создатель мог взглянуть со стороны
 
на что-нибудь, признать его чужим,
 
оставить без внимания вопрос
 
о подлинности. Названный режим
 
материи не обещает роз,
 
но гвозди. Впрочем, если бы не гвоздь,
 
все сразу же распалось бы, как есть,
 
на рейки, перекладины. Ваш гость
 
не мог бы, при желании, присесть.
 
Составленная из частей, везде
 
вещь держится в итоге на гвозде.
 
 
VI
 
 
Стул состоит из чувства пустоты
 
плюс крашенной материи; к чему
 
прибавим, что пропорции просты
 
как тыщи отношенье к одному.
 
Что знаем мы о стуле, окромя,
 
того, что было сказано в пылу
 
полемики? — что всеми четырьмя
 
стоит он, точно стол ваш, на полу?
 
Но стол есть плоскость, режущая грудь.
 
А стул ваш вертикальностью берет.
 
Стул может встать, чтоб лампочку ввернуть,
 
на стол. Но никогда наоборот.
 
И, вниз пыльцой, переплетенный стебель
 
вмиг озарит всю остальную мебель.
 
 
VII
 
 
Воскресный полдень. Комната гола.
 
В ней только стул. Ваш стул переживет
 
вас, ваши безупречные тела,
 
их плотно облегавший шевиот.
 
Он не падет от взмаха топора,
 
и пламенем ваш стул не удивишь.
 
Из бурных волн под возгласы «ура»
 
он выпрыгнет проворнее, чем фиш.
 
Он превзойдет употребленьем гимн,
 
язык, вид мироздания, матрас.
 
Расшатан, он заменится другим,
 
и разницы не обнаружит глаз.
 
Затем что — голос вещ, а не зловещ —
 
материя конечна. Но не вещь.
 
 
весна 1987
 
  
Шорох акации
 
 
 
Летом столицы пустеют. Субботы и отпуска
 
уводят людей из города. По вечерам — тоска.
 
В любую из них спокойно можно ввести войска.
 
И только набравши номер одной из твоих подруг,
 
не уехавшей до сих пор на юг,
 
насторожишься, услышав хохот и волапюк,
 
 
 
и молча положишь трубку: город захвачен; строй
 
переменился: все чаще на светофорах — «Стой».
 
Приобретая газету, ее начинаешь с той
 
колонки, где «что в театрах» рассыпало свой петит.
 
Ибсен тяжеловесен, А. П. Чехов претит.
 
Лучше пойти пройтись, нагулять аппетит.
 
 
 
Солнце всегда садится за телебашней. Там
 
и находится Запад, где выручают дам,
 
стреляют из револьвера и говорят «не дам»,
 
если попросишь денег. Там поет «ла-ди-да»,
 
трепеща в черных пальцах, серебряная дуда.
 
Бар есть окно, прорубленное туда.
 
 
 
Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк.
 
Это одно способно привести вас в восторг.
 
Единственное, что выдает Восток,
 
это — клинопись мыслей: любая из них — тупик,
 
да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик,
 
да шелестящее на ухо жаркое «ду-ю-спик».
 
 
 
И когда ты потом петляешь, это — прием котла,
 
новые Канны, где, обдавая запахами нутра,
 
в ванной комнате, в четыре часа утра,
 
из овала над раковиной, в которой бурлит моча,
 
на тебя таращится, сжав рукоять меча,
 
Завоеватель, старающийся выговорить «ча-ча-ча».
 
 
1974-1975
 
  
«Восходящее желтое солнце следит косыми…»
 
 
 
Восходящее желтое солнце следит косыми
 
глазами за мачтами голой рощи,
 
идущей на всех парах к Цусиме
 
крещенских морозов. Февраль короче
 
прочих месяцев и оттого лютее.
 
Кругосветное плавание, дорогая,
 
лучше кончить, руку согнув в локте и
 
вместе с дредноутом догорая
 
в недрах камина. Забудь Цусиму!
 
Только огонь понимает зиму.
 
Золотистые лошади без уздечек
 
масть в дымоходе меняют на масть воронью.
 
И в потемках стрекочет огромный черный кузнечик,
 
которого не накрыть ладонью.
 
 
(1978)
 
  
Шведская музыка
 
 
К. Х.