Урания

  
Иосиф Бродский
 
  
Урания
 
   
ОСЕННИЙ КРИК ЯСТРЕБА
   
«Как давно я топчу, видно по каблуку…»
 
 
 
Как давно я топчу, видно по каблуку.
 
Паутинку тоже пальцем не снять с чела.
 
То и приятно в громком кукареку,
 
что звучит как вчера.
 
Но и черной мысли толком не закрепить,
 
как на лоб упавшую косо прядь.
 
И уже ничего не сниться, чтоб меньше быть,
 
реже сбываться, не засорять
 
времени. Нищий квартал в окне
 
глаз мозолит, чтоб, в свой черед,
 
в лицо запомнить жильца, а не
 
как тот считает, наоборот.
 
И по комнате точно шаман кружа,
 
я наматываю, как клубок,
 
на себя пустоту ее, чтоб душа
 
знала что-то, что знает Бог.
 
 
1980/1987
 
  
Развивая Платона
 
I
 
 
Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река
 
высовывалась бы из-под моста, как из рукава — рука,
 
и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,
 
как Шопен, никому не показывавший кулака.
 
 
 
Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран —
 
тенор исправно пел арию Марио по вечерам;
 
чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере
 
бормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран».
 
 
 
В этом городе был бы яхт-клуб и футбольный клуб.
 
По отсутствию дыма из кирпичных фабричных труб
 
я узнавал бы о наступлении воскресенья
 
и долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.
 
 
 
Я бы вплетал свой голос в общий звериный вой
 
там, где нога продолжает начатое головой.
 
Изо всех законов, изданных Хаммурапи,
 
самые главные — пенальти и угловой.
 
 
II
 
 
Там была бы Библиотека, и в залах ее пустых
 
я листал бы тома с таким же количеством запятых,
 
как количество скверных слов в ежедневной речи,
 
не прорвавшихся в прозу, ни, тем более, в стих.
 
 
 
Там стоял бы большой Вокзал, пострадавший в войне,
 
с фасадом, куда занятней, чем мир вовне.
 
Там при виде зеленой пальмы в витрине авиалиний
 
просыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне.
 
 
 
И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,
 
я б скучал в Галерее, где каждое полотно
 
— особливо Энгра или Давида —
 
как родимое выглядело бы пятно.
 
 
 
В сумерках я следил бы в окне стада
 
мычащих автомобилей, снующих туда-сюда
 
мимо стройных нагих колонн с дорическою прической,
 
безмятежно белеющих на фронтоне Суда.
 
 
III
 
 
Там была бы эта кофейня с недурным бланманже,
 
где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже
 
девятнадцатый век, я бы видел, как взор коллеги
 
надолго сосредотачивается на вилке или ноже.
 
 
 
Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,
 
подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;
 
и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленье
 
о том, как хозяйка выглядела, будучи молода.
 
 
 
Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,
 
не имеющих отношенья к ужину при свечах,
 
и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблеск
 
на зеленое платье. Но под конец зачах.
 
 
 
Время, текущее в отличие от воды
 
горизонтально от вторника до среды,
 
в темноте там разглаживало бы морщины
 
и стирало бы собственные следы.
 
 
IV
 
 
И там были бы памятники. Я бы знал имена
 
не только бронзовых всадников, всунувших в стремена
 
истории свою ногу, но и ихних четвероногих,
 
учитывая отпечаток, оставленный ими на
 
 
 
населении города. И с присохшей к губе
 
сигаретою сильно заполночь возвращаясь пешком к себе,
 
как цыган по ладони, по трещинам на асфальте
 
я гадал бы, икая, вслух о его судьбе.
 
 
 
И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,
 
подрывную активность, бродяжничество, менаж —
 
а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,
 
тыча в меня натруженными указательными: «Не наш!» —
 
 
 
я бы втайне был счастлив, шепча про себя: «Смотри,
 
это твой шанс узнать, как выглядит изнутри
 
то, на что ты так долго глядел снаружи;
 
запоминай же подробности, восклицая «Vive la Patrie!»
 
 
1976
 
  
Посвящается стулу
 
I
 
 
Март на исходе. Радостная весть:
 
день удлинился. Кажется, на треть.
 
Глаз чувствует, что требуется вещь,
 
которую пристрастно рассмотреть.
 
Возьмем за спинку некоторый стул.
 
Приметы его вкратце таковы:
 
зажат между невидимых, но скул
 
пространства (что есть форма татарвы),
 
он что-то вроде метра в высоту
 
на сорок сантиметров в ширину
 
и сделан, как и дерево в саду,
 
из общей (как считалось в старину)
 
коричневой материи. Что сухо
 
сочтется камуфляжем в Царстве Духа.
 
 
II
 
 
Вещь, помещенной будучи, как в Аш —
 
два-О, в пространство, презирая риск,
 
пространство жаждет вытеснить; но ваш
 
глаз на полу не замечает брызг
 
пространства. Стул, что твой наполеон,
 
красуется сегодня, где вчерась.
 
Что было бы здесь, если бы не он?
 
Лишь воздух. В этом воздухе б вилась
 
пыль. Взгляд бы не задерживался на
 
пылинке, но, блуждая по стене,
 
он достигал бы вскорости окна;
 
достигнув, устремлялся бы вовне,
 
где нет вещей, где есть пространство, но
 
к вам вытесненным выглядит оно.