Урания
Часть 3 из 37 Информация о книге
Когда снег заметает море и скрип сосныоставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишиныможет упасть безучастный голос?Пропадая без вести из виду, мир вовнесводит счеты с лицом, как с заложником Мамелюка.…так моллюск фосфоресцирует на океанском дне,так молчанье в себя вбирает всю скорость звука,так довольно спички, чтобы разжечь плиту,так стенные часы, сердцебиенью вторя,остановившись по эту, продолжают идти по тусторону моря.Bagatelle [1]
Елизавете Лионской
IПомрачненье июльских бульваров, когда, точно деньги во сне,пропадают из глаз, возмущенно шурша, миллиарды,и, как сдача, звезда дребезжит, серебрясь в желтизнене от мира сего замусоленной ласточкой карты.Вечер липнет к лопаткам, грызя на ходу козинак,сокращает красавиц до профилей в ихних камеях;от великой любви остается лишь равенства знаккостенеть в перекладинах голых садовых скамеек.И ночной аквилон, рыхлой мышцы ища волокно,как возможную жизнь, теребит взбаламученный гарус,разодрав каковой, от земли отплывает фонов самодельную бурю, подняв полированный парус.IIГорода знают правду о памяти, об огромности лестниц в так наз.разоренном гнезде, о победах прямой над отрезком.Ничего на земле нет длиннее, чем жизнь после нас,воскресавших со скоростью, набранной к ночи курьерским.И всегда за спиной, как отбросив костяшки, рукато ли машет вослед, в направленьи растраченных денег,то ли вслух громоздит зашвырнувшую вас в облакаиз-под пальцев аккордом бренчащую сумму ступенек.Но чем ближе к звезде, тем все меньше перил; у квартир —вид неправильных туч, зараженных квадратностью, тюлем,и версте, чью спираль граммофон до конца раскрутил,лучше броситься под ноги взапуски замершим стульям.IIIРазрастаясь как мысль облаков о себе в синеве,время жизни, стремясь отделиться от времени смерти,обращается к звуку, к его серебру в соловье,центробежной иглой разгоняя масштаб круговерти.Так творятся миры, ибо радиус, подвиги чьив захолустных садах созерцаемы выцветшей осью,руку бросившем пальцем на слух подбирает ключик бытию вне себя, в просторечьи — к его безголосью.Так лучи подбирают пространство; так пальцы слепцанеспособны отдернуть себя, слыша крик «Осторожней!»Освещенная вещь обрастает чертами лица.Чем пластинка черней, тем ее доиграть невозможней.Полдень в комнате
IПолдень в комнате. Тот покой,когда наяву, как восне, пошевелив рукой,не изменить ничего.Свет проникает в окно, слепя.Солнце, войдя в зенит,луч кладя на паркет, себяэтим деревенит.Пыль, осевшая в порах скул.Калорифер картав.Тело, застыв, продлевает стул.Выглядит, как кентаврIIвспять оглянувшийся: тень, затмивпрофиль, чье ремесло —затвердевать, уточняет миф,повторяя числочленов. Их переход от словк цифрам не удивит.Глаз переводит, моргнув, число внесовершенный вид.Воздух, в котором ни встать, ни сесть,ни, тем более, лечь,воспринимает «четыре», «шесть»,«восемь» лучше, чем речь.IIIЯ родился в большой стране,в устье реки. Зимойона всегда замерзала. Мнене вернуться домой.Мысль о пространстве рождает «ах»,оперу, взгляд в лорнет.В цифрах есть нечто, чего в словах,даже крикнув их, нет.Птица щебечет, из-за рубежавернувшись в свое гнездо.Муха бьется в стекле, жужжакак «восемьдесят». Или — «сто».IVТам был город, где, благодаряточности перспектив,было вдогонку бросаться зря,что-либо упустив.Мост над замерзшей рекой в уместалью своих хрящеймысли рождал о другой зиме —то есть, зиме вещей,где не встретить следов; рельефвыглядит, как стекло.Только маятник, замерев,источает тепло.VВоздух, бесцветный и проч., затонеобходимый длясуществования, есть ничто,эквивалент нуля.Странно отсчитывать от негомебель, рога лося,себя; задумываться, «ого»в итоге произнося.Взятая в цифрах, вещь может датьтамерланову тьму,род астрономии. Что подстатьвоздуху самому.