Урания

V
 
 
А так он — место грусти, выи,
 
склоненной в баре,
 
и двери, запертой на виа
 
дельи Фунари.
 
Сидишь, обдумывая строчку,
 
и, пригорюнясь,
 
глядишь в невидимую точку:
 
почти что юность.
 
 
VI
 
 
Как возвышает это дело!
 
Как в миг печали
 
все забываешь: юбку, тело,
 
где, как кончали.
 
Пусть ты последняя рванина,
 
пыль под забором,
 
на джентльмена, дворянина
 
кладешь с прибором.
 
 
VII
 
 
Нет, я вам доложу, утрата,
 
завал, непруха
 
из вас творят аристократа
 
хотя бы духа.
 
Забудем о дешевом графе!
 
Заломим брови!
 
Поддать мы в миг печали вправе
 
хоть с принцем крови!
 
 
VIII
 
 
Зима. Звенит хрусталь фонтана.
 
Цвет неба — синий.
 
Подсчитывает трамонтана
 
иголки пиний.
 
Что год от февраля отрезал,
 
он дрожью роздал,
 
и кутается в тогу цезарь
 
(верней, апостол).
 
 
IX
 
 
В морозном воздухе, на редкость
 
прозрачном, око,
 
невольно наводясь на резкость,
 
глядит далеко —
 
на Север, где в чаду и в дыме
 
кует червонцы
 
Европа мрачная. Я — в Риме,
 
где светит солнце!
 
 
X
 
 
Я, пасынок державы дикой
 
с разбитой мордой,
 
другой, не менее великой
 
приемыш гордый, —
 
я счастлив в этой колыбели
 
Муз, Права, Граций,
 
где Назо и Вергилий пели,
 
вещал Гораций.
 
 
XI
 
 
Попробуем же отстраниться,
 
взять век в кавычки.
 
Быть может, и в мои страницы
 
как в их таблички,
 
кириллицею не побрезгав
 
и без ущерба
 
для зренья, главная из Резвых
 
взглянет — Эвтерпа.
 
 
XII
 
 
Не в драчке, я считаю, счастье
 
в чертоге царском,
 
но в том, чтоб, обручив запястье
 
с котлом швейцарским,
 
остаток плоти терракоте
 
подвергнуть, сини,
 
исколотой Буонаротти
 
и Борромини.
 
 
XIII
 
 
Спасибо, Парки, Провиденье,
 
ты, друг-издатель,
 
за перечисленные деньги.
 
Сего податель
 
векам грядущим в назиданье
 
пьет чоколатта
 
кон панна в центре мирозданья
 
и циферблата!
 
 
XIV
 
 
С холма, где говорил октавой
 
порой иною
 
Тасс, созерцаю величавый
 
вид. Предо мною —
 
не купола, не черепица
 
со Св. Отцами:
 
то — мир вскормившая волчица
 
спит вверх сосцами!
 
 
XV
 
 
И в логове ее я — дома!
 
Мой рот оскален
 
от радости: ему знакома
 
судьба развалин.
 
Огрызок цезаря, атлета,
 
певца тем паче
 
есть вариант автопортрета.
 
Скажу иначе:
 
 
XVI
 
 
усталый раб — из той породы,
 
что зрим все чаще —
 
под занавес глотнул свободы.
 
Она послаще
 
любви, привязанности, веры
 
(креста, овала),
 
поскольку и до нашей эры
 
существовала.
 
 
XVII
 
 
Ей свойственно, к тому ж, упрямство.
 
Покуда Время
 
не поглупеет как Пространство
 
(что вряд ли), семя
 
свободы в злом чертополохе,
 
в любом пейзаже
 
даст из удушливой эпохи
 
побег. И даже
 
 
XVIII
 
 
сорвись все звезды с небосвоа,
 
исчезни местность,
 
все ж не оставлена свобода,
 
чья дочь — словесность.
 
Она, пока есть в горле влага,
 
не без приюта.
 
Скрипи, перо. Черней, бумага.
 
Лети, минута.
 
 
февраль 1981, Рим
 
  
Стихи о зимней кампании 1980-го года
 
 
«В полдневный зной в долине Дагестана…»
 
М. Ю. Лермонтов
 
I
 
 
Скорость пули при низкой температуре
 
сильно зависит от свойств мишени,
 
от стремленья согреться в мускулатуре
 
торса, в сложных переплетеньях шеи.
 
Камни лежат, как второе войско.
 
Тень вжимается в суглинок поневоле.
 
Небо — как осыпающаяся известка.
 
Самолет растворяется в нем наподобье моли.
 
И пружиной из вспоротого матраса
 
поднимается взрыв. Брызгающая воронкой,
 
как сбежавшая пенка, кровь, не успев впитаться
 
в грунт, покрывается твердой пленкой.
 
 
II
 
 
Север, пастух и сеятель, гонит стадо
 
к морю, на Юг, распространяя холод.
 
Ясный морозный полдень в долине Чучмекистана.
 
Механический слон, задирая хобот
 
в ужасе перед черной мышью
 
мины в снегу, изрыгает к горлу
 
подступивший комок, одержимый мыслью,
 
как Магомет, сдвинуть с места гору.
 
Снег лежит на вершинах; небесная кладовая
 
отпускает им в полдень сухой избыток.
 
Горы не двигаются, передавая
 
свою неподвижность телам убитых.