Урания

III
 
 
Тридцать семь лет я смотрю в огонь.
 
Веко подергивается. Ладонь
 
покрывается потом. Полицейский, взяв документы,
 
выходит в другую комнату. Воздвигнутый впопыхах,
 
обелиск кончается нехотя в облаках,
 
как удар по Эвклиду, как след кометы.
 
 
 
Ночь; дожив до седин, ужинаешь один,
 
сам себе быдло, сам себе господин.
 
Вобла лежит поперек крупно набранного сообщенья
 
об изверженьи вулкана черт знает где,
 
иными словами, в чужой среде,
 
упираясь хвостом в «Последние Запрещенья».
 
 
 
Я понимаю только жужжанье мух
 
на восточных базарах! На тротуаре в двух
 
шагах от гостиницы, рыбой, попавшей в сети,
 
путешественник ловит воздух раскрытым ртом:
 
сильная боль, на этом убив, на том
 
продолжается свете.
 
 
IV
 
 
«Где это?» — спрашивает, приглаживая вихор,
 
племянник. И, пальцем блуждая по складкам гор,
 
«Здесь» — говорит племянница. Поскрипывают качели
 
в старом саду. На столе букет
 
фиалок. Солнце слепит паркет.
 
Из гостиной доносятся пассажи виолончели.
 
 
 
Ночью над плоскогорьем висит луна.
 
От валуна отделяется тень слона.
 
В серебре ручья нет никакой корысти.
 
В одинокой комнате простыню
 
комкает белое (смуглое) просто ню —
 
живопись неизвестной кисти.
 
 
 
Весной в грязи копошится труженик-муравей,
 
появляется грач, твари иных кровей;
 
листва прикрывает ствол в месте его изгиба.
 
Осенью ястреб дает круги
 
над селеньем, считая цыплят. И на плечах слуги
 
болтается белый пиджак сагиба…
 
 
V
 
 
Было ли сказано слово? И если да, —
 
на каком языке? Был ли мальчик? И сколько льда
 
нужно бросить в стакан, чтоб остановить Титаник
 
мысли? Помнит ли целое роль частиц?
 
Что способен подумать при виде птиц
 
в аквариуме ботаник?
 
 
 
Теперь представим себе абсолютную пустоту.
 
Место без времени. Собственно воздух. В ту
 
и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка
 
воздуха. Кислород, водород. И в нем
 
мелко подергивается день за днем
 
одинокое веко.
 
 
 
Это — записки натуралиста. За —
 
писки натуралиста. Капающая слеза
 
падает в вакууме без всякого ускоренья.
 
Вечнозеленое неврастение, слыша жжу
 
це-це будущего, я дрожу,
 
вцепившись ногтями в свои коренья.
 
 
1977
 
  
Письма династии Минь
 
I
 
 
«Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки
 
вырвался и улетел. И, на ночь глядя, таблетки
 
богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного,
 
откидывается на подушки и, включив заводного,
 
погружается в сон, убаюканный ровной песней.
 
Вот такие теперь мы празднуем в Поднебесной
 
невеселые, нечетные годовщины.
 
Специальное зеркало, разглаживающее морщины,
 
каждый год дорожает. Наш маленький сад в упадке.
 
Небо тоже исколото шпилями, как лопатки
 
и затылок больного (которого только спину
 
мы и видим). И я иногда объясняю сыну
 
богдыхана природу звезд, а он отпускает шутки.
 
Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Утки
 
писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица.
 
Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса».
 
 
II
 
 
«Дорога в тысячу ли начинается с одного
 
шага, — гласит пословица. Жалко, что от него
 
не зависит дорога обратно, превосходящая многократно
 
тысячу ли. Особенно отсчитывая от «о».
 
Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли —
 
тысяча означает, что ты сейчас вдали
 
от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова
 
перекидывается на цифры; особенно на нули.
 
 
 
Ветер несет нас на Запад, как желтые семена
 
из лопнувшего стручка, — туда, где стоит Стена.
 
На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф,
 
как любые другие неразборчивые письмена.
 
Движенье в одну сторону превращает меня
 
в нечто вытянутое, как голова коня.
 
Силы, жившие в теле, ушли на трение тени
 
о сухие колосья дикого ячменя».
 
 
1977
 
  
Пьяцца Маттеи
 
I
 
 
Я пил из этого фонтана
 
в ущелье Рима.
 
Теперь, не замочив кафтана,
 
канаю мимо.
 
Моя подружка Микелина
 
в порядке штрафа
 
мне предпочла кормить павлина
 
в именьи графа.
 
 
II
 
 
Граф, в сущности, совсем не мерзок:
 
он сед и строен.
 
Я был с ним по-российски дерзок,
 
он был расстроен.
 
Но что трагедия, измена
 
для славянина,
 
то ерунда для джентльмена
 
и дворянина.
 
 
III
 
 
Граф выиграл, до клубнички лаком,
 
в игре без правил.
 
Он ставит Микелину раком,
 
как прежде ставил.
 
Я тоже, впрочем, не в накладе:
 
и в Риме тоже
 
теперь есть место крикнуть «Бляди!»,
 
вздохнуть «О Боже».
 
 
IV
 
 
Не смешивает пахарь с пашней
 
плодов плачевных.
 
Потери, точно скот домашний,
 
блюдет кочевник.
 
Чем был бы Рим иначе? гидом,
 
толпой музея,
 
автобусом, отелем, видом
 
Терм, Колизея.