Урания

III
 
 
Заунывное пение славянина
 
вечером в Азии. Мерзнущая, сырая
 
человеческая свинина
 
лежит на полу караван-сарая.
 
Тлеет кизяк, ноги окоченели;
 
пахнет тряпьем, позабытой баней.
 
Сны одинаковы, как шинели.
 
Больше патронов, нежели воспоминаний,
 
и во рту от многих «ура» осадок.
 
Слава тем, кто, не поднимая взора,
 
шли в абортарий в шестидесятых,
 
спасая отечество от позора!
 
 
IV
 
 
В чем содержанье жужжанья трутня?
 
В чем — летательного аппарата?
 
Жить становится так же трудно,
 
как строить домик из винограда
 
или — карточные ансамбли.
 
Все неустойчиво (раз — и сдуло):
 
семьи, частные мысли, сакли.
 
Над развалинами аула
 
ночь. Ходя под себя мазутом,
 
стынет железо. Луна от страха
 
потонуть в сапоге разутом
 
прячется в тучи, точно в чалму Аллаха.
 
 
V
 
 
Праздный, никем не вдыхаемый больше воздух.
 
Ввезенная, сваленная как попало
 
тишина. Растущая, как опара,
 
пустота. Существуй на звездах
 
жизнь, раздались бы аплодисменты,
 
к рампе бы выбежал артиллерист, мигая.
 
Убийство — наивная форма смерти,
 
тавтология, ария попугая,
 
дело рук, как правило, цепкой бровью
 
муху жизни ловящей в своих прицелах
 
молодежи, знакомой с кровью
 
понаслышке или по ломке целок.
 
 
VI
 
 
Натяни одеяло, вырой в трухе матраса
 
ямку, заляг и слушай «уу» сирены.
 
Новое оледененье — оледененье рабства
 
наползает на глобус. Его морены
 
подминают державы, воспоминанья, блузки.
 
Бормоча, выкатывая орбиты,
 
мы превращаемся в будущие моллюски,
 
бо никто нас не слышит, точно мы трилобиты.
 
Дует из коридора, скважин, квадратных окон.
 
Поверни выключатель, свернись в калачик.
 
Позвоночник чтит вечность. Не то что локон.
 
Утром уже не встать с карачек.
 
 
VII
 
 
В стратосфере, всеми забыта, сучка
 
лает, глядя в иллюминатор.
 
«Шарик! Шарик! Прием. Я — Жучка».
 
Шарик внизу, и на нем экватор.
 
Как ошейник. Склоны, поля, овраги
 
повторяют своей белизною скулы.
 
Краска стыда вся ушла на флаги.
 
И в занесенной подклети куры
 
тоже, вздрагивая от побудки,
 
кладут непорочного цвета яйца.
 
Если что-то чернеет, то только буквы.
 
Как следы уцелевшего чудом зайца.
 
 
1980
 
  
Полонез: вариация
 
I
 
 
Осень в твоем полушарьи кричит «курлы».
 
С обнищавшей державы сползает границ подпруга.
 
И, хотя окно не закрыто, уже углы
 
привыкают к сорочке, как к центру круга.
 
А как лампу зажжешь, хоть строчи донос
 
на себя в никуда, и перо — улика.
 
Плюс могилы нет, чтоб исправить нос
 
в пианино ушедшего Фредерика.
 
В полнолунье жнивье из чужой казны
 
серебром одаривает мочажина.
 
Повернешься на бок к стене, и сны
 
двинут оттуда, как та дружина,
 
через двор на зады, прорывать кольцо
 
конопли. Но кольчуге не спрятать рубищ.
 
И затем что все на одно лицо,
 
согрешивши с одним, тридцать трех полюбишь.
 
 
II
 
 
Черепица фольварков да желтый цвет
 
штукатурки подворья, карнизы — бровью.
 
Балагола одним колесом в кювет,
 
либо — мерин копытом в луну коровью.
 
И мелькают стога, завалившись в Буг,
 
вспять плетется ольшаник с водой в корзинах;
 
и в распаханных тучах свинцовый плуг
 
не сулит добра площадям озимых.
 
Твой холщовый подол, шерстяной чулок,
 
как ничей ребенок, когтит репейник.
 
На суровую нитку пространство впрок
 
зашивает дождем — и прощай Коперник.
 
Лишь хрусталик тускнеет, да млечный цвет
 
тела с россыпью родинок застит платье.
 
Для самой себя уже силуэт,
 
ты упасть не способна ни в чьи объятья.
 
 
III
 
 
Понимаю, что можно любить сильней,
 
безупречней. Что можно, как сын Кибелы,
 
оценить темноту и, смешавшись с ней,
 
выпасть незримо в твои пределы.
 
Можно, пору за порой, твои черты
 
воссоздать из молекул пером сугубым.
 
Либо, в зеркало вперясь, сказать, что ты
 
это — я; потому что кого ж мы любим,
 
как не себя? Но запишем судьбе очко:
 
в нашем будущем, как бы брегет не медлил,
 
уже взорвалась та бомба, что
 
оставляет нетронутой только мебель.
 
Безразлично, кто от кого в бегах:
 
ни пространство, ни время для нас не сводня,
 
и к тому, как мы будем всегда, в веках,
 
лучше привыкнуть уже сегодня.
 
 
1981
 
  
Венецианские строфы (1)
 
 
Сюзанне Зонтаг
 
I
 
 
Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая
 
машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.
 
Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая
 
вразнобой тишину.
 
Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,
 
и рука, дотянуться до горлышка коротка,
 
прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго
 
каменного платка.