Остановка в пустыне

  
Прачечный мост
 
 
F. W.
 
 
 
На Прачечном мосту, где мы с тобой
 
уподоблялись стрелкам циферблата,
 
обнявшимся в двенадцать перед тем,
 
как не на сутки, а навек расстаться,
 
— сегодня здесь, на Прачечном мосту,
 
рыбак, страдая комплексом Нарцисса,
 
таращится, забыв о поплавке,
 
на зыбкое свое изображенье.
 
 
 
Река его то молодит, то старит.
 
То проступают юные черты,
 
то набегают на чело морщины.
 
Он занял наше место. Что ж, он прав!
 
С недавних пор все то, что одиноко,
 
символизирует другое время;
 
а это — ордер на пространство. Пусть
 
он смотриться спокойно в наши воды
 
и даже узнает себя. Ему
 
река теперь принадлежит по праву,
 
как дом, в который зеркало внесли,
 
но жить не стали.
 
 
1968
 
  
Почти элегия
 
 
 
В былые дни и я пережидал
 
холодный дождь под колоннадой Биржи.
 
И полагал, что это — Божий дар.
 
И, может быть, не ошибался. Был же
 
и я когда-то счастлив. Жил в плену
 
у ангелов. Ходил на вурдалаков.
 
Сбегавшую по лестнице одну
 
красавицу в парадном, как Иаков,
 
подстерегал.
 
Куда-то навсегда
 
ушло все это. Спряталось. Однако
 
смотрю в окно и, написав «куда»,
 
не ставлю вопросительного знака.
 
Теперь сентябрь. Передо мною — сад.
 
Далекий гром закладывает уши.
 
В густой листве налившиеся груши
 
как мужеские признаки висят.
 
И только ливень в дремлющий мой ум,
 
как в кухню дальних родственников — скаред,
 
мой слух об эту пору пропускает:
 
не музыку еще, уже не шум.
 
 
Осень 1968
 
  
Зимним вечером в Ялте
 
 
 
Сухое левантинское лицо,
 
упрятанное оспинками в бачки.
 
Когда он ищет сигарету в пачке,
 
на безымянном тусклое кольцо
 
внезапно преломляет двести ватт,
 
и мой хрусталик вспышки не выносит:
 
я щурюсь; и тогда он произносит,
 
глотая дым при этом, «виноват».
 
 
 
Январь в Крыму. На черноморский брег
 
зима приходит как бы для забавы:
 
не в состояньи удержаться снег
 
на лезвиях и остриях агавы.
 
Пустуют ресторации. Дымят
 
ихтиозавры грязные на рейде.
 
И прелых лавров слышен аромат.
 
«Налить вам этой мерзости?» «Налейте».
 
 
 
Итак — улыбка, сумерки, графин.
 
Вдали буфетчик, стискивая руки,
 
дает круги, как молодой дельфин
 
вокруг хамсой заполненной фелюки.
 
Квадрат окна. В горшках — желтофиоль.
 
Снежинки, проносящиеся мимо.
 
Остановись, мгновенье! Ты не столь
 
прекрасно, сколько ты неповторимо.
 
 
Январь 1969
 
  
Стихи в апреле
 
 
 
В эту зиму с ума
 
я опять не сошел. А зима
 
глядь и кончилась. Шум ледохода
 
и зеленый покров
 
различаю. И, значит, здоров.
 
С новым временем года
 
поздравляю себя
 
и, зрачок о Фонтанку слепя,
 
я дроблю себя на сто.
 
Пятерней по лицу
 
провожу. И в мозгу, как в лесу,
 
оседание наста.
 
 
 
Дотянув до седин,
 
я смотрю, как буксир среди льдин
 
пробирается к устью. Не ниже
 
поминания зла
 
превращенье бумаги в козла
 
отпущенья обид. Извини же
 
за возвышенный слог;
 
не кончается время тревог,
 
не кончаются зимы.
 
В этом — суть перемен,
 
в толчее, в перебранке Камен
 
на пиру Мнемозины.
 
 
Апрель 1969
 
  
ОСТАНОВКА В ПУСТЫНЕ
   
На смерть Т. С. Элиота
 
I
 
 
Он умер в январе, в начале года.
 
Под фонарем стоял мороз у входа.
 
Не успевала показать природа
 
ему своих красот кордебалет.
 
От снега стекла становились уже.
 
Под фонарем стоял глашатай стужи.
 
На перекрестках замерзали лужи.
 
И дверь он запер на цепочку лет.
 
 
 
Наследство дней не упрекнет в банкротстве
 
семейство Муз. При всем своем сиротстве,
 
поэзия основана на сходстве
 
бегущих вдаль однообразных дней.
 
Плеснув в зрачке и растворившись в лимфе,
 
она сродни лишь эолийской нимфе,
 
как друг Нарцисс. Но в календарной рифме
 
она другим наверняка видней.
 
 
 
Без злых гримас, без помышленья злого,
 
из всех щедрот Большого Каталога
 
смерть выбирает не красоты слога,
 
а неизменно самого певца.
 
Ей не нужны поля и перелески,
 
моря во всем великолепном блеске;
 
она щедра, на небольшом отрезке
 
себе позволив накоплять сердца.
 
 
 
На пустырях уже пылали елки,
 
и выметались за порог осколки,
 
и водворялись ангелы на полке.
 
Католик, он дожил до Рождества.
 
Но, словно море в шумный час прилива,
 
за волнолом плеснувши, справедливо
 
назад вбирает волны, торопливо
 
от своего ушел он торжества.
 
 
 
Уже не Бог, а только Время, Время
 
зовет его. И молодое племя
 
огромных волн его движенья бремя
 
на самый край цветущей бахромы
 
легко возносит и, простившись, бьется
 
о край земли, в избытке сил смеется.
 
И январем его залив вдается
 
в ту сушу дней, где остаемся мы.