Остановка в пустыне

___
 
 
Второго января, в глухую ночь,
 
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
 
Хотелось пить. Я двинул наугад
 
по переулкам, уходившим прочь
 
от порта к центру, и в разгаре ночи
 
набрел на ресторацию «Каскад».
 
 
 
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
 
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
 
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
 
Везде есть жизнь, и тут была своя.
 
Услышав соло, я насторожился
 
и поднял над бутылками лицо.
 
 
 
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
 
проход к эстраде, в хаосе из лязга
 
и запахов я сгорбленной спине
 
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
 
и страшная, чудовищная маска
 
оборотилась медленно ко мне.
 
 
 
Сплошные струпья. Высохшие и
 
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
 
нетронутые струпьями, и взгляд
 
принадлежали школьнику, в мои,
 
как я в его, косившему тетради
 
уже двенадцать лет тому назад.
 
 
 
«Как ты здесь оказался в несезон?»
 
Сухая кожа, сморщенная в виде
 
коры. Зрачки — как белки из дупла.
 
«А сам ты как?» «Я, видишь ли, Язон.
 
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
 
Моя экзема требует тепла…»
 
 
 
Потом мы вышли. Редкие огни,
 
небес предотвращавшие с бульваром
 
слияние. Квартальный — осетин.
 
И даже здесь держащийся в тени
 
мой провожатый, человек с футляром.
 
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
 
 
 
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
 
ни в чем не упрекающий, а просто
 
сливающийся с ночью на живот
 
и смерть… Береговая полоса,
 
и острый запах водорослей с Оста,
 
незримой пальмы шорохи — и вот
 
 
 
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
 
на миг блеснуло что-то на причале.
 
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
 
вдогонку удалявшейся корме.
 
 
 
И я услышал, полную печали,
 
«Высокую-высокую луну».
 
 
1966–1969
 
  
«Сумев отгородиться от людей…»
 
 
 
Сумев отгородиться от людей,
 
я от себя хочу отгородиться.
 
Не изгородь из тесаных жердей,
 
а зеркало тут больше пригодится.
 
Я озираю хмурые черты,
 
щетину, бугорки на подбородке…
 
 
 
Трельяж для разводящейся четы,
 
пожалуй, лучший вид перегородки.
 
В него влезают сумерки в окне,
 
край пахоты с огромными скворцами
 
и озеро — как брешь в стене,
 
увенчанной еловыми зубцами.
 
 
 
Того гляди, что из озерных дыр
 
да и вообще — через любую лужу
 
сюда полезет посторонний мир.
 
Иль этот уползет наружу.
 
 
1966
 
  
1 сентября 1939 года
 
 
 
День назывался «первым сентября».
 
Детишки шли, поскольку — осень, в школу.
 
А немцы открывали полосатый
 
шлагбаум поляков. И с гуденьем танки,
 
как ногтем — шоколадную фольгу,
 
разгладили улан.
 
Достань стаканы
 
и выпьем водки за улан, стоящих
 
на первом месте в списке мертвецов,
 
как в классном списке.
 
Снова на ветру
 
шумят березы и листва ложится,
 
как на оброненную конфедератку,
 
на кровлю дома, где детей не слышно.
 
И тучи с громыханием ползут,
 
минуя закатившиеся окна.
 
 
1967
 
  
Послание к стихам
 
 
«Скучен вам, стихи мои, ящик…»
 
Кантемир
 
 
 
Не хотите спать в столе. Прытко
 
возражаете: «Быв здраву,
 
корчиться в земле суть пытка».
 
Отпускаю вас. А что ж? Праву
 
на свободу возражать — грех. Мне же
 
хватит и других — здесь, мыслю,
 
не стихов — грехов. Все реже
 
сочиняю вас. Да вот, кислу
 
мину позабыл аж даве
 
сделать на вопрос: «Как вирши?
 
Прибавляете лучей к славе?»
 
Прибавляю, говорю. Вы же
 
оставляете меня. Что ж! Дай вам
 
Бог того, что мне ждать поздно.
 
Счастья, мыслю я. Даром,
 
что я сам вас сотворил. Розно
 
с вами мы пойдем: вы — к людям,
 
я — туда, где все будем.
 
 
 
До свидания, стихи. В час добрый.
 
Не боюсь за вас; есть средство
 
вам перенести путь долгий:
 
милые стихи, в вас сердце
 
я свое вложил. Коль в Лету
 
канет, то скорбеть мне перву.
 
Но из двух оправ — я эту
 
смело предпочел сему перлу.
 
Вы и краше и добрей. Вы тверже
 
тела моего. Вы проще
 
горьких моих дум — что тоже
 
много вам придаст сил, мощи.
 
Будут за все то вас, верю,
 
более любить, чем ноне
 
вашего творца. Все двери
 
настежь будут вам всегда. Но не
 
грустно эдак мне слыть нищу:
 
я войду в одне, вы — в тыщу.
 
 
22 мая 1967
 
  
Фонтан
 
 
 
Из пасти льва
 
струя не журчит и не слышно рыка.
 
Гиацинты цветут. Ни свистка, ни крика,
 
никаких голосов. Неподвижна листва.
 
И чужда обстановка сия для столь грозного лика,
 
и нова.
 
Пересохли уста,
 
и гортань проржавела: металл не вечен.
 
Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен,
 
хоронящийся в кущах, в конце хвоста,
 
и крапива опутала вентиль. Спускается вечер;
 
из куста
 
сонм теней
 
выбегает к фонтану, как львы из чащи.
 
Окружают сородича, спящего в центре чаши,
 
перепрыгнув барьер, начинают носиться в ней,
 
лижут морду и лапы вождя своего. И, чем чаще,
 
тем темней
 
грозный облик. И вот
 
наконец он сливается с ними и резко
 
оживает и прыгает вниз. И все общество резво
 
убегает во тьму. Небосвод
 
прячет звезды за тучу, и мыслящий трезво
 
назовет
 
похищенье вождя —
 
так как первые капли блестят на скамейке —
 
назовет похищенье вождя приближеньем дождя.
 
Дождь спускает на землю косые линейки,
 
строя в воздухе сеть или клетку для львиной семейки
 
без узла и гвоздя.
 
Теплый
 
дождь
 
моросит.
 
Как и льву, им гортань
 
не остудишь.
 
Ты не будешь любим и забыт не будешь.
 
И тебя в поздний час из земли воскресит,
 
если чудищем был ты, компания чудищ.
 
Разгласит
 
твой побег
 
дождь и снег.
 
И, не склонный к простуде,
 
все равно ты вернешься в сей мир на ночлег.
 
Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде.
 
Так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди
 
и голубки — в ковчег.
 
 
1967