Остановка в пустыне

II
 
 
Читающие в лицах, маги, где вы?
 
Сюда! И поддержите ореол:
 
Две скорбные фигуры смотрят в пол.
 
Они поют. Как схожи их напевы!
 
Две девы — и нельзя сказать, что девы.
 
Не страсть, а боль определяет пол.
 
Одна похожа на Адама впол —
 
оборота, но прическа — Евы.
 
 
 
Склоняя лица сонные свои,
 
Америка, где он родился, и —
 
и Англия, где умер он, унылы,
 
стоят по сторонам его могилы.
 
И туч плывут по небу корабли.
 
 
 
Но каждая могила — край земли.
 
 
III
 
 
Аполлон, сними венок,
 
положи его у ног
 
Элиота, как предел
 
для бессмертья в мире тел.
 
 
 
Шум шагов и лиры звук
 
будет помнить лес вокруг.
 
Будет памяти служить
 
только то, что будет жить.
 
 
 
Будет помнить лес и дол.
 
Будет помнить сам Эол.
 
Будет помнить каждый злак,
 
как хотел Гораций Флакк.
 
 
 
Томас Стерн, не бойся коз.
 
Безопасен сенокос.
 
Память, если не гранит,
 
одуванчик сохранит.
 
 
 
Так любовь уходит прочь,
 
навсегда, в чужую ночь,
 
прерывая крик, слова,
 
став незримой, хоть жива.
 
 
 
Ты ушел к другим, но мы
 
называем царством тьмы
 
этот край, который скрыт.
 
Это ревность так велит.
 
 
 
Будет помнить лес и луг.
 
Будет помнить все вокруг.
 
Словно тело — мир не пуст! —
 
помнит ласку рук и уст.
 
 
12 января 1965
 
  
Одной поэтессе
 
 
 
Я заражен нормальным классицизмом.
 
А вы, мой друг, заражены сарказмом.
 
Конечно, просто сделаться капризным,
 
по ведомству акцизному служа.
 
К тому ж, вы звали этот век железным.
 
Но я не думал, говоря о разном,
 
что, зараженный классицизмом трезвым,
 
я сам гулял по острию ножа.
 
 
 
Теперь конец моей и вашей дружбе.
 
Зато — начало многолетней тяжбе.
 
Теперь и вам продвинуться по службе
 
мешает Бахус, но никто другой.
 
Я оставляю эту ниву тем же,
 
каким взошел я на нее. Но так же
 
я затвердел, как Геркуланум в пемзе.
 
И я для вас не шевельну рукой.
 
 
 
Оставим счеты. Я давно в неволе.
 
Картофель ем и сплю на сеновале.
 
Могу прибавить, что теперь на воре
 
уже не шапка — лысина горит.
 
Я эпигон и попугай. Не вы ли
 
жизнь попугая от себя скрывали?
 
Когда мне вышли от закона «вилы»,
 
я вашим прорицаньем был согрет.
 
 
 
Служенье Муз чего-то там не терпит.
 
Зато само обычно так торопит,
 
что по рукам бежит священный трепет,
 
и несомненна близость Божества.
 
Один певец подготовляет рапорт,
 
другой рождает приглушенный ропот,
 
а третий знает, что он сам — лишь рупор,
 
и он срывает все цветы родства.
 
 
 
И скажет смерть, что не поспеть сарказму
 
за силой жизни. Проницая призму,
 
способен он лишь увеличить плазму.
 
Ему, увы, не озарить ядра.
 
И вот, столь долго состоя при Музах,
 
я отдал предпочтенье классицизму,
 
хоть я и мог, как старец в Сиракузах,
 
взирать на мир из глубины ведра.
 
 
 
Оставим счеты. Вероятно, слабость.
 
Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
 
в своей глуши благословляю разность:
 
жужжанье ослепительной осы
 
в простой ромашке вызывает робость.
 
Я сознаю, что предо мною пропасть.
 
И крутится сознание, как лопасть
 
вокруг своей негнущейся оси.
 
 
 
Сапожник строит сапоги. Пирожник
 
сооружает крендель. Чернокнижник
 
листает толстый фолиант. А грешник
 
усугубляет, что ни день, грехи.
 
Влекут дельфины по волнам треножник,
 
и Аполлон обозревает ближних —
 
в конечном счете, безгранично внешних.
 
Шумят леса, и небеса глухи.
 
 
 
Уж скоро осень. Школьные тетради
 
лежат в портфелях. Чаровницы, вроде
 
вас, по утрам укладывают пряди
 
в большой пучок, готовясь к холодам.
 
Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
 
наш обоюдный интерес к природе,
 
всегда в ее дикорастущем виде,
 
и удивляюсь, и грущу, мадам.
 
 
Август — сентябрь 1965, Норенская
 
  
Einem alten Architekten in Rom [1]
 
I
 
 
В коляску — если только тень
 
действительно способна сесть в коляску
 
(особенно в такой дождливый день),
 
и если призрак переносит тряску,
 
и если лошадь упряжи не рвет —
 
в коляску, под зонтом, без верха,
 
мы молча взгромоздимся и вперед
 
покатим по кварталам Кенигсберга.
 
 
II
 
 
Дождь щиплет камни, листья, край волны.
 
Дразня язык, бормочет речка смутно,
 
чьи рыбки навсегда оглушены,
 
с перил моста взирают вниз, как будто
 
заброшены сюда взрывной волной
 
(хоть сам прилив не оставлял отметки).
 
Блестит кольчугой голавель стальной.
 
Деревья что-то шепчут по-немецки.