Конец прекрасной эпохи

 
 
Либо нас перережут цветные.
 
Либо мы их сошлем в иные
 
миры. Вернемся в свои пивные.
 
Но то и другое — не христианство.
 
Православные! Это не дело!
 
Что вы смотрите обалдело?!
 
Мы бы предали Божье Тело,
 
расчищая себе пространство.
 
 
27
 
 
Я не воспитывался на софистах.
 
Есть что-то дамское в пацифистах.
 
Но чистых отделять от нечистых —
 
не наше право, поверьте.
 
Я не указываю на скрижали.
 
Цветные нас, бесспорно, прижали.
 
Но не мы их на свет рожали,
 
не нам предавать их смерти.
 
 
28
 
 
Важно многим создать удобства.
 
(Это можно найти у Гоббса.)
 
Я сижу на стуле, считаю до ста.
 
Чистка — грязная процедура.
 
Не принято плясать на могиле.
 
Создать изобилие в тесном мире —
 
это по-христиански. Или:
 
в этом и состоит Культура.
 
 
29
 
 
Нынче поклонники оборота
 
«Религия — опиум для народа»
 
поняли, что им дана свобода,
 
дожили до золотого века.
 
Но в таком реестре (издержки слога)
 
свобода не выбрать — весьма убога.
 
Обычно тот, кто плюет на Бога,
 
плюет сначала на человека.
 
 
30
 
 
«Бога нет. А земля в ухабах».
 
«Да, не видать. Отключусь на бабах».
 
Творец, творящий в таких масштабах,
 
делает слишком большие рейды
 
между объектами. Так что то, что
 
там Его царствие, — это точно.
 
Оно от мира сего заочно.
 
Сядьте на свои табуреты.
 
 
31
 
 
Ночь. Переулок. Мороз блокады.
 
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
 
Планеты раскачиваются, как лампады,
 
которые Бог возжег в небосводе
 
в благоговеньи своем великом
 
перед непознанным нами ликом
 
(поэзия делает смотр уликам),
 
как в огромном кивоте.
 
 
III
________
32
 
 
В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
 
Ярким блеском горят кастрюли.
 
Я прикладываюсь к микстуре.
 
Нерв разошелся, как черт в сосуде.
 
Ощущаю легкий пожар в затылке.
 
Вспоминаю выпитые бутылки,
 
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
 
Не хочу возражать по сути.
 
 
33
 
 
Я сижу на стуле в большой квартире.
 
Ниагара клокочет в пустом сортире.
 
Я себя ощущаю мишенью в тире,
 
вздрагиваю при малейшем стуке.
 
Я закрыл парадное на засов, но
 
ночь в меня целит рогами Овна,
 
словно Амур из лука, словно
 
Сталин в XVII съезд из «тулки».
 
 
34
 
 
Я включаю газ, согреваю кости.
 
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
 
Не желаю искать жемчуга в компосте!
 
Я беру на себя эту смелость!
 
Пусть изучает навоз кто хочет!
 
Патриот, господа, не крыловский кочет.
 
Пусть КГБ на меня не дрочит.
 
Не бренчи ты в подкладке, мелочь!
 
 
35
 
 
Я дышу серебром и харкаю медью!
 
Меня ловят багром и дырявой сетью.
 
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
 
дайте мне хворостину!
 
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
 
Выносите святых и портрет Генсека!
 
Раздается в лесу топор дровосека.
 
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.
 
 
36
 
 
Ничего не остыну! Вообще забудьте!
 
Я помышляю почти о бунте!
 
Не присягал я косому Будде,
 
за червонец помчусь за зайцем!
 
Пусть закроется — где стамеска! —
 
яснополянская хлеборезка!
 
Непротивленье, панове, мерзко.
 
Это мне — как серпом по яйцам!
 
 
37
 
 
Как Аристотель на дне колодца,
 
откуда не ведаю что берется.
 
Зло существует, чтоб с ним бороться,
 
а не взвешивать в коромысле.
 
Всех скорбящих по индивиду,
 
всех подверженных конъюнктивиту, —
 
всех к той матери по алфавиту:
 
демократия в полном смысле!
 
 
38
 
 
Я люблю родные поля, лощины,
 
реки, озера, холмов морщины.
 
Все хорошо. Но дерьмо мужчины:
 
в теле, а духом слабы.
 
Это я верный закон накнокал.
 
Все утирается ясный сокол.
 
Господа, разбейте хоть пару стекол!
 
Как только терпят бабы?
 
 
39
 
 
Грустная ночь у меня сегодня.
 
Смотрит с обоев былая сотня.
 
Можно поехать в бордель, и сводня —
 
нумизматка — будет согласна.
 
Лень отклеивать, суетиться.
 
Остается тихо сидеть, поститься
 
да напротив в окно креститься,
 
пока оно не погасло.
 
 
40
 
 
"Зелень лета, эх, зелень лета!
 
Что мне шепчет куст бересклета?
 
Хорошо пройтись без жилета!
 
Зелень лета вернется.
 
Ходит девочка, эх, в платочке.
 
Ходит по полю, рвет цветочки,
 
Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.
 
В небе ласточка вьется".
 
 
14 января 1967