Конец прекрасной эпохи

6. Palangen [3]
 
 
Только море способно взглянуть в лицо
 
небу; и путник, сидящий в дюнах,
 
опускает глаза и сосет винцо,
 
как изгнанник-царь без орудий струнных.
 
Дом разграблен. Стада у него — свели.
 
Сына прячет пастух в глубине пещеры.
 
И теперь перед ним — только край земли,
 
и ступать по водам не хватит веры.
 
 
7. Dominikanaj [4]
 
 
Сверни с проезжей части в полу —
 
слепой проулок и, войдя
 
в костел, пустой об эту пору,
 
сядь на скамью и, погодя,
 
в ушную раковину Бога,
 
закрытую для шума дня,
 
шепни всего четыре слога:
 
— Прости меня.
 
 
1971
 
  
«Я всегда твердил, что судьба — игра…»
 
 
Л. В. Лосеву
 
 
 
Я всегда твердил, что судьба — игра.
 
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
 
Что готический стиль победит, как школа,
 
как способность торчать, избежав укола.
 
Я сижу у окна. За окном осина.
 
Я любил немногих. Однако — сильно.
 
 
 
Я считал, что лес — только часть полена.
 
Что зачем вся дева, раз есть колено.
 
Что, устав от поднятой веком пыли,
 
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
 
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
 
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
 
 
 
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
 
Что любовь, как акт, лишена глагола.
 
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
 
вещь обретает не ноль, но Хронос.
 
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
 
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
 
 
 
Я сказал, что лист разрушает почку.
 
И что семя, упавши в дурную почву,
 
не дает побега; что луг с поляной
 
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
 
Я сижу у окна, обхватив колени,
 
в обществе собственной грузной тени.
 
 
 
Моя песня была лишена мотива,
 
но зато ее хором не спеть. Не диво,
 
что в награду мне за такие речи
 
своих ног никто не кладет на плечи.
 
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
 
море гремит за волнистой шторой.
 
 
 
Гражданин второсортной эпохи, гордо
 
признаю я товаром второго сорта
 
свои лучшие мысли и дням грядущим
 
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
 
Я сижу в темноте. И она не хуже
 
в комнате, чем темнота снаружи.
 
 
1971
 
  
Натюрморт
 
 
Verrà la morte e avrà tuoi occhi.
 
C. Pavese [5]
 
I
 
 
Вещи и люди нас
 
окружают. И те,
 
и эти терзают глаз.
 
Лучше жить в темноте.
 
 
 
Я сижу на скамье
 
в парке, глядя вослед
 
проходящей семье.
 
Мне опротивел свет.
 
 
 
Это январь. Зима.
 
Согласно календарю.
 
Когда опротивеет тьма,
 
тогда я заговорю.
 
 
II
 
 
Пора. Я готов начать.
 
Не важно, с чего. Открыть
 
рот. Я могу молчать.
 
Но лучше мне говорить.
 
 
 
О чем? О днях, о ночах.
 
Или же — ничего.
 
Или же о вещах.
 
О вещах, а не о
 
 
 
людях. Они умрут.
 
Все. Я тоже умру.
 
Это бесплодный труд.
 
Как писать на ветру.
 
 
III
 
 
Кровь моя холодна.
 
Холод ее лютей
 
реки, промерзшей до дна.
 
Я не люблю людей.
 
 
 
Внешность их не по мне.
 
Лицами их привит
 
к жизни какой-то не —
 
покидаемый вид.
 
 
 
Что-то в их лицах есть,
 
что противно уму.
 
Что выражает лесть
 
неизвестно кому.
 
 
IV
 
 
Вещи приятней. В них
 
нет ни зла, ни добра
 
внешне. А если вник
 
в них — и внутри нутра.
 
 
 
Внутри у предметов — пыль.
 
Прах. Древоточец-жук.
 
Стенки. Сухой мотыль.
 
Неудобно для рук.
 
 
 
Пыль. И включенный свет
 
только пыль озарит.
 
Даже если предмет
 
герметично закрыт.
 
 
V
 
 
Старый буфет извне
 
так же, как изнутри,
 
напоминает мне
 
Нотр-Дам де Пари.
 
 
 
В недрах буфета тьма.
 
Швабра, епитрахиль
 
пыль не сотрут. Сама
 
вещь, как правило, пыль
 
 
 
не тщится перебороть,
 
не напрягает бровь.
 
Ибо пыль — это плоть
 
времени; плоть и кровь.
 
 
VI
 
 
Последнее время я
 
сплю среди бела дня.
 
Видимо, смерть моя
 
испытывает меня,
 
 
 
поднося, хоть дышу,
 
зеркало мне ко рту, —
 
как я переношу
 
небытие на свету.
 
 
 
Я неподвижен. Два
 
бедра холодны, как лед.
 
Венозная синева
 
мрамором отдает.