Конец прекрасной эпохи

X
Император
 
 
Атлет-легионер в блестящих латах,
 
несущий стражу возле белой двери,
 
из-за которой слышится журчанье,
 
глядит в окно на проходящих женщин.
 
Ему, торчащему здесь битый час,
 
уже казаться начинает, будто
 
не разные красавицы внизу
 
проходят мимо, но одна и та же.
 
 
 
Большая золотая буква М,
 
украсившая дверь, по сути дела,
 
лишь прописная по сравненью с той,
 
огромной и пунцовой от натуги,
 
согнувшейся за дверью над проточной
 
водою, дабы рассмотреть во всех
 
подробностях свое отображенье.
 
 
 
В конце концов, проточная вода
 
ничуть не хуже скульпторов, все царство
 
изображеньем этим наводнивших.
 
 
 
Прозрачная, журчащая струя.
 
Огромный, перевернутый Верзувий,
 
над ней нависнув, медлит с изверженьем.
 
 
 
Все вообще теперь идет со скрипом.
 
Империя похожа на трирему
 
в канале, для триремы слишком узком.
 
Гребцы колотят веслами по суше,
 
и камни сильно обдирают борт.
 
Нет, не сказать, чтоб мы совсем застряли!
 
Движенье есть, движенье происходит.
 
Мы все-таки плывем. И нас никто
 
не обгоняет. Но, увы, как мало
 
похоже это на былую скорость!
 
И как тут не вздохнешь о временах,
 
когда все шло довольно гладко.
 
Гладко.
 
 
XI
 
 
Светильник гаснет, и фитиль чадит
 
уже в потемках. Тоненькая струйка
 
всплывает к потолку, чья белизна
 
в кромешном мраке в первую минуту
 
согласна на любую форму света.
 
Пусть даже копоть.
 
За окном всю ночь
 
в неполотом саду шумит тяжелый
 
азийский ливень. Но рассудок — сух.
 
Настолько сух, что, будучи охвачен
 
холодным бледным пламенем объятья,
 
воспламеняешься быстрей, чем лист
 
бумаги или старый хворост.
 
 
 
Но потолок не видит этой вспышки.
 
 
 
Ни копоти, ни пепла по себе
 
не оставляя, человек выходит
 
в сырую темень и бредет к калитке.
 
Но серебристый голос козодоя
 
велит ему вернуться.
 
Под дождем
 
он, повинуясь, снова входит в кухню
 
и, снявши пояс, высыпает на
 
железный стол оставшиеся драхмы.
 
Затем выходит.
 
Птица не кричит.
 
 
XII
 
 
Задумав перейти границу, грек
 
достал вместительный мешок и после
 
в кварталах возле рынка изловил
 
двенадцать кошек (почерней) и с этим
 
скребущимся, мяукающим грузом
 
он прибыл ночью в пограничный лес.
 
 
 
Луна светила, как она всегда
 
в июле светит. Псы сторожевые,
 
конечно, заливали все ущелье
 
тоскливым лаем: кошки перестали
 
в мешке скандалить и почти притихли.
 
И грек промолвил тихо: "В добрый час.
 
 
 
Афина, не оставь меня. Ступай
 
передо мной", — а про себя добавил:
 
"На эту часть границы я кладу
 
всего шесть кошек. Ни одною больше".
 
Собака не взберется на сосну.
 
Что до солдат — солдаты суеверны.
 
 
 
Все вышло лучшим образом. Луна,
 
собаки, кошки, суеверье, сосны —
 
весь механизм сработал. Он взобрался
 
на перевал. Но в миг, когда уже
 
одной ногой стоял в другой державе,
 
он обнаружил то, что упустил:
 
 
 
оборотившись, он увидел море.
 
 
 
Оно лежало далеко внизу.
 
В отличье от животных, человек
 
уйти способен от того, что любит
 
(чтоб только отличиться от животных!)
 
Но, как слюна собачья, выдают
 
его животную природу слезы:
 
 
 
«О, Талласса!..»
 
Но в этом скверном мире
 
нельзя торчать так долго на виду,
 
на перевале, в лунном свете, если
 
не хочешь стать мишенью. Вскинув ношу,
 
он осторожно стал спускаться вниз,
 
в глубь континента; и вставал навстречу
 
 
 
еловый гребень вместо горизонта.
 
 
1970
 
ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА
Перевод заглавия: После нашей эры.
Диоскуры — Кастор и Поллукс (Кастор и Полидевк) в греческой мифологии символ нерасторжимой дружбы. Их изображение помещалось на греческих монетах. Греки классического периода считали богохульством чеканить изображения государей; изображались только боги или их символы; также — мифологические персонажи.
Лемнос — остров в Эгейском море, служил и служит местом ссылки.
Верзувий — от славянского «верзать».
Талласса — море (греч.).
  
Чаепитие
 
 
 
«Сегодня ночью снился мне Петров.
 
Он, как живой, стоял у изголовья.
 
Я думала спросить насчет здоровья,
 
но поняла бестактность этих слов».
 
 
 
Она вздохнула и перевела
 
взгляд на гравюру в деревянной рамке,
 
где человек в соломенной панамке
 
сопровождал угрюмого вола.
 
 
 
Петров женат был на ее сестре,
 
но он любил свояченицу; в этом
 
сознавшись ей, он позапрошлым летом,
 
поехав в отпуск, утонул в Днестре.
 
 
 
Вол. Рисовое поле. Небосвод.
 
Погонщик. Плуг. Под бороздою новой
 
как зернышки: «на память Ивановой»
 
и вовсе неразборчивое: «от…»
 
 
 
Чай выпит. Я встаю из-за стола.
 
В ее зрачке поблескивает точка
 
звезды — и понимание того, что,
 
воскресни он, она б ему дала.
 
 
 
Она спускается за мной во двор
 
и обращает скрытый поволокой,
 
верней, вооруженный ею взор
 
к звезде, математически далекой.
 
 
1970