Избранное

1958
  
303. «Мы говорим, когда нам плохо…»
 
 
 
Мы говорим, когда нам плохо,
 
Что, видно, такова эпоха,
 
Но говорим словами теми,
 
Что нам продиктовало время.
 
И мы привязаны навеки
 
К его взыскательной опеке,
 
К тому, что есть большие планы,
 
К тому, что есть большие раны,
 
Что изменяем мы природу,
 
Что умираем в непогоду
 
И что привыкли наши ноги
 
К воздушной и земной тревоге,
 
Что мы считаем дни вприкидку,
 
Что сшиты на живую нитку,
 
Что никакая в мире нежить
 
Той тонкой нитки не разрежет.
 
В удаче ль дело, в неудаче,
 
Но мы не можем жить иначе,
 
Не променяем — мы упрямы —
 
Ни этих лет, ни этой драмы,
 
Не променяем нашей доли,
 
Не променяем нашей роли, —
 
Играй ты молча иль речисто,
 
Играй героя иль статиста,
 
Но ты ответишь перед всеми
 
Не только за себя — за Время.
 
 
1958
  
304. «Я слышу всё — и горестные шепоты…»
 
 
 
Я слышу всё — и горестные шепоты,
 
И деловитый перечень обид.
 
Но длится бой, и часовой, как вкопанный,
 
До позднего рассвета простоит.
 
Быть может, и его сомненья мучают,
 
Хоть ночь длинна, обид не перечесть,
 
Но знает он — ему хранить поручено
 
И жизнь товарищей, и собственную честь.
 
Судьбы нет горше, чем судьба отступника,
 
Как будто он и не жил никогда,
 
Подобно коже прокаженных, струпьями
 
С него сползают лучшие года.
 
Ему и зверь и птица не доверятся,
 
Он будет жить, но будет неживой,
 
Луна уйдет, и отвернется дерево,
 
Что у двери стоит как часовой.
 
 
1958
  
305. НАД РУКОПИСЬЮ
 
 
 
Если слово в строке перечеркнуто,
 
А поверх уж другое топорщится,
 
Значит, эти слова — заменители,
 
Невесомы они, приблизительны,
 
Значит, каждое слово уж выспалось,
 
Значит, это — слова, а не исповедь,
 
Значит, всё раздобыто, не добыто,
 
Продиктовано роботом роботу.
 
 
1964
  
306. КОРОВЫ В КАЛЬКУТТЕ
 
 
 
Как давно сказано,
 
Не все коровы одним миром мазаны:
 
Есть дельные и стельные,
 
Есть комолые и бодливые,
 
Веселые и ленивые,
 
Печальные и серьезные,
 
Индивидуальные и колхозные,
 
Дойные и убойные,
 
Одни в тепле, другие на стуже,
 
Одним лучше, другим хуже.
 
Но хуже всего калькуттским коровам:
 
Они бродят по улицам,
 
Мычат, сутулятся,
 
Нет у них крова,
 
Свободные и пленные,
 
Голодные и почтенные,
 
Никто не скажет им злого слова —
 
Они священные.
 
 
 
Есть такие писатели —
 
Пишут старательно,
 
Лаврами их украсили,
 
Произвели в классики,
 
Их не ругают, их не читают,
 
Их почитают.
 
Было в моей жизни много дурного,
 
Частенько били — за перегибы,
 
За недогибы, изгибы,
 
Говорили, что меня нет — «выбыл»,
 
Но никогда я не был священной коровой,
 
И на том спасибо.
 
 
1964
  
307. В САМОЛЕТЕ
 
 
 
Носил учебники я в ранце,
 
Зубрил латынь, над аргонавтами
 
Зевал и, прочитав «Каштанку»,
 
Задумался об авторе.
 
Передовые критики
 
Поругивали Чехова:
 
Он холоден к политике
 
И пишет вяло, нехотя.
 
Он отстает от века
 
И говорит, как маловер:
 
Зауважают человека,
 
Но после дождика в четверг;
 
Он в «Чайке» вычурен, нелеп,
 
Вздыхает над убитой птичкою,
 
Крестьян, которым нужен хлеб,
 
Лекарствами он пичкает.
 
 
 
Я жизнь свою прожить успел
 
И, тридцать стран объехав,
 
Вдруг в самолете поглядел
 
И вижу — рядом Чехов.
 
Его бородка и пенсне,
 
И говорит приглушенно.
 
Он обращается ко мне:
 
«Вы из Москвы? Послушайте,
 
Скажите, как вы там живете?
 
Меня ведь долго не было.
 
Я оказался в самолете,
 
Хоть ничего не требовал.
 
Подумать только — средь небес
 
Закусками нас потчуют!
 
Недаром верил я в прогресс,
 
Когда нырял в обочину…»
 
Волнуясь, я сказал в ответ
 
Про множество успехов,
 
Сказал о том, чего уж нет.
 
И молча слушал Чехов.
 
«Уж больше нет лабазников,
 
Сиятельных проказников,
 
Помещиков, заводчиков
 
И остряков находчивых,
 
Уж нет его величества,
 
Повсюду перемены,
 
Метро и электричество,
 
Над срубами антенны,
 
Сидят у телевизора,
 
А космонавты кружатся, —
 
Земля оттуда мизерна,
 
А океаны — лужица,
 
И ваша медицина
 
На выдумки богата —
 
Глотают витамины,
 
Есть пищеконцентраты.
 
Живу я возле Вознесенска,
 
Ваш дом — кругом слонялись куры —
 
Сожгли при отступленье немцы.
 
Построили Дворец культуры.
 
Как мирно воевали прадеды!
 
Теперь оружье стало ядерным…»
 
Молчу. Нам до посадки полчаса.
 
«Вы многое предугадали:
 
Мы видели в алмазах небеса.
 
Но дяди Вани отдыха не знали…»
 
 
 
Сосед смеется, фыркает,
 
Побрился, снял пенсне.
 
«Что видели во сне?
 
Сон прямо богатырский.
 
Лечу я в Лондон — лес и лен,
 
Я из торговой сети,
 
Лес до небес и лен как клен, —
 
Всё здорово на свете!»