Избранное

1964
  
308. «Морили прежде в розницу…»
 
 
 
Морили прежде в розницу,
 
Но развивались знания.
 
Мы, может, очень поздние,
 
А может, слишком ранние.
 
 
 
Сидел писец в Освенциме,
 
Считал не хуже робота —
 
От матерей с младенцами
 
Волос на сколько добыто.
 
 
 
Уж сожжены все родичи,
 
Канаты все проверены,
 
И вдруг пустая лодочка
 
Оторвалась от берега,
 
Без виз, да и без физики,
 
Пренебрегая воздухом,
 
Она к тому приблизилась,
 
Что называла звездами.
 
 
 
Когда была искомая
 
И был искомый около,
 
Когда еще весомая
 
Ему дарила локоны.
 
Одна звезда мне нравится.
 
Давно такое видано,
 
Она и не красавица,
 
Но очень безобидная.
 
 
 
Там не снует история,
 
Там мысль еще не роздана,
 
И видят инфузории
 
То, что зовем мы звездами.
 
 
 
Лети, моя любимая!
 
Так вот оно, бессмертие, —
 
Не высчитать, не вымолвить,
 
Само собою вертится.
 
 
1964
  
309. В РИМСКОМ МУЗЕЕ
 
 
 
В музеях Рима много статуй,
 
Нерон, Тиберий, Клавдий, Тит,
 
Любой разбойный император
 
Классический имеет вид.
 
Любой из них, твердя о правде,
 
Был жаждой крови обуян,
 
Выкуривал британцев Клавдий,
 
Армению терзал Троян.
 
Не помня давнего разгула,
 
На мрамор римляне глядят
 
И только тощим Калигулой
 
Пугают маленьких ребят.
 
Лихой кавалерист пред Римом
 
И перед миром виноват:
 
Как он посмел конем любимым
 
Пополнить барственный сенат?
 
Оклеветали Калигулу:
 
Когда он свой декрет изрек,
 
Лошадка даже не лягнула
 
Своих испуганных коллег.
 
Простят тому, кто мягко стелет,
 
На розги розы класть готов,
 
Но никогда не стерпит челядь,
 
Чтоб высекли без громких слов.
 
 
(1965)
  
310. «Когда зима, берясь за дело…»
 
 
 
Когда зима, берясь за дело,
 
Земли увечья, рвань и гной
 
Вдруг прикрывает очень белой
 
Непогрешимой пеленой,
 
Мы радуемся, как обновке,
 
Нам, простофилям, невдомек,
 
Что это старые уловки,
 
Что снег на боковую лег,
 
Что спишут первые метели
 
Не только упраздненный лист,
 
Но всё, чем жили мы в апреле,
 
Чему восторженно клялись.
 
Хитро придумано, признаться,
 
Чтоб хорошо сучилась нить,
 
Поспешной сменой декораций
 
Глаза от мыслей отучить.
 
 
(1965)
  
311. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ
 
 
 
Календарей для сердца нет,
 
Всё отдано судьбе на милость.
 
Так с Тютчевым на склоне лет
 
То необычное случилось,
 
О чем писал он наугад,
 
Когда был влюбчив, легкомыслен,
 
Когда, исправный дипломат,
 
Был к хаоса жрецам причислен.
 
Он знал и молодым, что страсть
 
Не треск, не звёзды фейерверка,
 
А молчаливая напасть,
 
Что жаждет сердце исковеркать.
 
Но лишь поздней, устав искать,
 
На хаос наглядевшись вдосталь,
 
Узнал, что значит умирать
 
Не поэтически, а просто.
 
Его последняя любовь
 
Была единственной, быть может.
 
Уже скудела в жилах кровь
 
И день положенный был прожит.
 
Впервые он узнал разор,
 
И нежность оказалась внове…
 
И самый важный разговор
 
Вдруг оборвался на полслове.
 
 
(1965)
  
312. В КОПЕНГАГЕНЕ
 
 
 
Кому хулить, а прочим наслаждаться —
 
Удой возрос, любое поле тучно,
 
Хоть каждый знает — в королевстве Датском
 
По-прежнему не всё благополучно.
 
То приписать кому? Земле?
 
              Векам ли?
 
Иль, может, в Дании порядки плохи?
 
А королевство ни при чем, и Гамлет
 
Страдает от себя, не от эпохи.
 
 
(1965)
  
313. СОНЕТ
 
 
 
Давно то было. Смутно помню лето,
 
Каналов высохших бродивший сок
 
И бархата спадающий кусок —
 
Разодранное мясо, Тинторетто.
 
С кого спадал? Не помню я сюжета.
 
Багров и ржав, как сгусток всех тревог
 
И всех страстей, валялся он у ног.
 
Я всё забыл, но не забуду это.
 
Искусство тем и живо на века —
 
Одно пятно, стихов одна строка
 
Меняют жизнь, настраивают душу.
 
Они ничтожны — в этот век ракет —
 
И непреложны — ими светел свет.
 
Всё нарушал, искусства не нарушу.
 
 
(1965)
  
314–323. СТАРОСТЬ
   
1. «Всё призрачно, и свет ее неярок…»
 
 
 
Всё призрачно, и свет ее неярок.
 
Идти мне некуда. Молчит беда,
 
Чужих небес нечаянный подарок.
 
Любовь моя, вечерняя звезда!
 
Бесцельная и увести не может.
 
Я знаю всё, я ничего не жду.
 
Но долгий день был не напрасно прожит
 
Я разглядел вечернюю звезду.
 
 
1964
  
2. «Молодому кажется, что к старости…»
 
 
 
Молодому кажется, что к старости
 
Расступаются густые заросли,
 
Всё измерено, давно погашено,
 
Не пойти ни вброд, ни врукопашную,
 
Любит поворчать, и тем не менее
 
Он дошел до точки примирения.
 
 
 
Все не так. В моем проклятом возрасте
 
Карты розданы, но нет уж козыря,
 
Страсть грызет и требует по-прежнему,
 
Подгоняет сердце, будто не жил я,
 
И хотя уже готовы вынести,
 
Хватит на двоих непримиримости,
 
Бьешься, и не только с истуканами —
 
Сам с собой.
 
Еще удар — под занавес.