Избранное

1958
  
298. В ГРЕЦИИ
 
 
 
Не помню я про ход резца —
 
Какой руки, какого века, —
 
Мне не забыть того лица,
 
Любви и муки человека.
 
А кто он? Возмущенный раб?
 
Иль неуступчивый философ,
 
Которого травил сатрап
 
За прямоту его вопросов?
 
А может, он бесславно жил,
 
Но мастер не глядел, не слушал
 
И в глыбу мрамора вложил
 
Свою бушующую душу?
 
Наверно, мастеру тому
 
За мастерство, за святотатство
 
Пришлось узнать тюрьму, суму
 
И у царей в ногах валяться.
 
Забыты тяжбы горожан
 
И войны громкие династий,
 
И слов возвышенных туман,
 
И дел палаческие страсти.
 
Никто не свистнет, не вздохнет —
 
Отыграна пустая драма, —
 
И только всё еще живет
 
Обломок жизни, светлый мрамор.
 
 
1958
  
299. В ЗООПАРКЕ ЛОНДОНА
 
 
 
До слез доверчива собака,
 
Нетороплива черепаха,
 
Близка к искусству обезьяна,
 
Большие чувства у барана,
 
Но говорят, что только люди —
 
И дело здесь не в глупом чуде,
 
А дело здесь в природе высшей,
 
А дело здесь в особой мышце, —
 
И ни скворец в своей скворешне,
 
И никакой не пересмешник,
 
Ни попугай и ни лисица
 
Не могут этого добиться.
 
Но только люди — это с детства,  —
 
Едва успеют осмотреться,
 
Им даже нечего стараться —
 
Они умеют улыбаться.
 
Я много жил и видел многих,
 
Высокомерных и убогих,
 
И тех, что открывают звезды,
 
И тех, что разоряют гнезда.
 
Есть у людей носы и ноги
 
Для любопытства, для тревоги,
 
Есть настороженные уши
 
Для тишины, для малодушья,
 
Есть голова для всякой прыти,
 
Кровопролитий и открытий,
 
Чтоб расщепить, как щепку, атом,
 
Чтоб за Луну был всяк просватан,
 
Чтоб был Сатурн в минуту добыт,
 
Чтоб рифмовал и плакал робот.
 
Умеют люди зазнаваться,
 
Но разучились улыбаться.
 
И только в вечер очень жаркий
 
В большом и душном зоопарке,
 
Где, не мечтая о победе,
 
Лизали кандалы медведи,
 
Где были всяческие люди —
 
И дети королевских судей,
 
И маклеры, а с ними жены,
 
И малолетние Ньютоны,
 
Где люди громко гоготали,
 
А звери выли от печали,
 
Где даже тигр пытался мямлить,
 
Как будто он не тигр, а Гамлет, —
 
Да, только там, у тесных клеток,
 
Средь мудрецов и малолеток,
 
Я видел, как один слоненок,
 
Быть может, сдуру иль спросонок,
 
Взглянув на дамские убранства,
 
На грустное, пустое чванство,
 
Наивен будучи и робок,
 
Слегка приподнял тонкий хобот
 
И, словно он природы высшей
 
И словно одарен он мышцей,
 
К слонихе быстро повернулся,
 
Не выдержал и улыбнулся.
 
 
1958
  
300. «Про первую любовь писали много…»
 
 
 
Про первую любовь писали много, —
 
Кому не лестно походить на бога,
 
Создать свой мир, открыть в привычной глине
 
Черты еще не найденной богини?
 
Но цену глине знает только мастер —
 
В вечерний час, в осеннее ненастье,
 
Когда всё прожито и всё известно,
 
Когда сверчку его знакомо место,
 
Когда цветов повторное цветенье
 
Рождает суеверное волненье,
 
Когда уж дело не в стихе, не в слове,
 
Когда всё позади, а счастье внове.
 
 
1958
  
301. СЕРДЦЕ СОЛДАТА
 
 
 
Бухгалтер он, — счетов охапка,
 
Семерки, тройки и нули.
 
И кажется, он спит, как папка
 
В тяжелой голубой пыли.
 
Но вот он с другом повстречался.
 
Ни цифр, ни сплетен, ни котлет.
 
Уж нет его, пропал бухгалтер,
 
Он весь в огне прошедших лет.
 
Как дробь, стучит солдата сердце:
 
«До Петушков рукой подать!»
 
Беги! Рукой подать до смерти,
 
А жизнь в одном — перебежать.
 
Ты скажешь — это от контузий,
 
Пройдет, найдет он жизни нить,
 
Но нити спутались, и узел
 
Уж не распутать — разрубить.
 
Друзья и сверстники развалин
 
И строек сверстники, мои край,
 
Мы сорок лет не разувались,
 
И, если нам приснится рай,
 
Мы не поверим.
 
           Стой, не мешкай,
 
Не для того мы здесь, чтоб спать!
 
Какой там рай? Есть перебежка —
 
До Петушков рукой подать!
 
 
1958
  
302. СОСЕД
 
 
 
Он идет, седой и сутулый.
 
Почему судьба не рубнула?
 
Он остался живой, и вот он,
 
Как другие, идет на работу,
 
В перерыв глотает котлету,
 
В сотый раз заполняет анкету,
 
Как родился он в прошлом веке,
 
Как мечтал о большом человеке,
 
Как он ел паёчную воблу
 
И в какую он ездил область,
 
Про ранения и про медали,
 
Про сражения и про печали,
 
Как узнал он народ и дружбу,
 
Как ходил на войну и на службу,
 
Как ходила судьба и рубала,
 
Как друзей у него отымала.
 
Про него говорят «старейший»,
 
И ведь правда — морщины на шее,
 
И ведь правда — волос не осталось.
 
Засиделся он в жизни малость.
 
Погодите, прошу, погодите!
 
Поглядите, прошу, поглядите!
 
Под поношенной, стертой кожей
 
Бьется сердце других моложе.
 
Он такой же, как был, он прежний,
 
Для него расцветает подснежник.
 
Всё не просто, совсем не просто,
 
Он идет, как влюбленный подросток,
 
Он не спит голубыми ночами,
 
И стихи он читает на память,
 
И обходит он в вечер морозный
 
Заснеженные сонные звезды,
 
И сражается он без ракеты
 
В черном небе за толику света.