Избранное

1957
  
292. ПАРИЖ — ТОКИО
 
(Мысли в пути)
 
 
 
Были когда-то небеса для влюбленных,
 
Плыли облака от луны до солнца,
 
Звезда с звездой встречались, прощались,
 
И одна на землю падала в печали.
 
Стали небеса проезжей дорогой,
 
От взлета до посадки четыре бутерброда.
 
Говорят о делах, деловито дремлют,
 
Порой, зевая, смотрят на землю.
 
Господа вселенной от взлета до посадки
 
Хвастают успехами, клянут неполадки,
 
Вспоминают расходы, расставляют цифры,
 
Спорщики спорят, ревнуют ревнивцы.
 
Облака под ними — грязная вата,
 
Под ватой и они живали когда-то.
 
Что им звезды? Незачем ломаться.
 
Видели они немало декораций.
 
 
 
Если радисту радист не ответит,
 
Если сядет самолет на чужой планете,
 
Слегка удивятся, спросят кого-то,
 
Сколько им дивиться — от посадки до взлета,
 
А потом займутся своими делами —
 
Пуском машин или грустными глазами
 
Той, что осталась на другой планете,
 
Что вчера провожала, а завтра не встретит.
 
Вынуты блокноты — догадки, подсчеты.
 
Споры продолжаются — от посадки до взлета.
 
Четыре бутерброда… Летят на Землю.
 
Падает звезда. Великое племя!
 
 
1957
  
293. «Был пятый час среди январских сумерек…»
 
 
 
Был пятый час среди январских сумерек.
 
На улице большой и незнакомой
 
Она бумажку вынула из сумочки, —
 
Быть может, позабыла номер дома,
 
А может быть, работой озабочена,
 
Проверила все цифры на расписке,
 
А может, просто улыбнулась почерку
 
Измятой, зацелованной записки.
 
Где друг ее, в какой далекой области?
 
Иль, может быть, спешила на свиданье?
 
Но губы дрогнули, и, будто облако,
 
Взлетело к небу легкое дыханье.
 
Когда мы говорим на громких сборищах
 
Про ненависть, про бомбы и про стронций,
 
Когда слова, в которых столько горечи,
 
Горячим пеплом заслоняют солнце,
 
Я вспоминаю улицу морозную
 
И облако у каменного зданья,
 
Огромный мир с бесчисленными звездами
 
И крохотное, слабое дыханье.
 
 
1958
  
294. ВЕРНОСТЬ
 
 
 
Жизнь широка и пестра,
 
Вера — очки и шоры.
 
Вера двигает горы,
 
Я — человек, не гора.
 
Вера мне не сестра.
 
Видел я камень серый,
 
Стертый трепетом губ,
 
Мертвого будит вера,
 
Я — человек, не труп.
 
Видел, как люди слепли,
 
Видел, как жили в пекле,
 
Видел — билась земля,
 
Видел я небо в пепле, —
 
Вере не верю я.
 
Скверно? Скажи, что скверно.
 
Верно? Скажи, что верно,
 
Не похвальбе, не мольбе,
 
Верю тебе лишь, Верность,
 
Веку, людям, судьбе.
 
Если терпеть, без сказки,
 
Спросят — прямо ответь,
 
Если к столбу, без повязки, —
 
Верность умеет смотреть.
 
 
1958
  
295. САМЫЙ ВЕРНЫЙ
 
 
 
Я не знал, что дважды два — четыре,
 
И учитель двойку мне поставил.
 
А потом я оказался в мире
 
Всевозможных непреложных правил.
 
Правила менялись, только бойко,
 
С той же снисходительной улыбкой,
 
Неизменно ставили мне двойку
 
За допущенную вновь ошибку.
 
Не был я учеником примерным
 
И не стал с годами безупречным,
 
Из апостолов Фома Неверный
 
Кажется мне самым человечным.
 
Услыхав, он не поверил просто —
 
Мало ли рассказывают басен?
 
И, наверно, не один апостол
 
Говорил, что он весьма опасен.
 
Может, был Фома тяжелодумом,
 
Но, подумав, он за дело брался,
 
Говорил он только то, что думал,
 
И от слов своих не отступался.
 
Жизнь он мерил собственною меркой,
 
Были у него свои скрижали.
 
Уж не потому ль, что он «неверный»,
 
Он молчал, когда его пытали?
 
 
1958
  
296. «Да разве могут дети юга…»
 
 
 
Да разве могут дети юга,
 
Где розы плещут в декабре,
 
Где не разыщешь слова «вьюга»
 
Ни в памяти, ни в словаре,
 
Да разве там, где небо сине
 
И не слиняет ни на час,
 
Где испокон веков поныне
 
Все то же лето тешит глаз,
 
Да разве им хоть так, хоть вкратце,
 
Хоть на минуту, хоть во сне,
 
Хоть ненароком догадаться,
 
Что значит думать о весне,
 
Что значит в мартовские стужи,
 
Когда отчаянье берет,
 
Все ждать и ждать, как неуклюже
 
Зашевелится грузный лед.
 
А мы такие зимы знали,
 
Вжились в такие холода,
 
Что даже не было печали,
 
Но только гордость и беда.
 
И в крепкой, ледяной обиде,
 
Сухой пургой ослеплены,
 
Мы видели, уже не видя,
 
Глаза зеленые весны.
 
 
1958
  
297. «Вчера казалась высохшей река…»
 
 
 
Вчера казалась высохшей река,
 
В ней женщины лениво полоскали
 
Белье. Вода не двигалась. И облака,
 
Как простыни распластаны, лежали
 
На самой глади. Посреди реки
 
Дремали одуревшие коровы.
 
Баржа спала. Рыжели островки,
 
Как поплавки лентяя рыболова.
 
Вдруг началось. Сошла ль река с ума?
 
Прошла ль гроза? Иль ей гроза приснилась?
 
Но рвется прочь. Земля, поля, дома —
 
Всё отдано теперь воде на милость.
 
Бывает, жизнь мельчает. О судьбе
 
Не говори — ты в выборе свободен.
 
И если есть судьба, она в тебе —
 
И эти отмели и полноводье.