Избранное
Часть 41 из 85 Информация о книге
1957
Нагасаки
285. «Ты помнишь, жаловался Тютчев…»
Ты помнишь, жаловался Тютчев:«Мысль изреченная есть ложь».Ты не пытался думать — лучшеЧужая мысль, чужая ложь.Да и к чему осьмушки мысли?От соски ты отвык едва,Как сразу над тобой навислиСемипудовые слова.И было в жизни много шума,Пальбы, проклятий, фарсов, фраз.Ты так и не успел подумать,Что набежит короткий час,Когда не закричишь дискантом,Не убежишь, не проведешь,Когда нельзя играть в молчанку,А мысли нет, есть только ложь.1957
286. «В их мире замкнутом и спертом…»
В их мире замкнутом и спертомИ логика была простой,Она была того же сорта,Что окрик часового: «Стой!»«Стой!» — и построй себе жилище,«Стой!» — и свивай себе уют,«Стой!» — и работай ради пищи,Живи, как прочие живут.Да кто вы? Люди или птицы?Сыны богов или кроты?«Мы? Жители. Жильцы, жилицы,Квартиросъемщики. А ты,А ты, что вечно споришь с веком?»— «Я был собою до конца:Неполноценным человеком,Пытавшимся поджечь сердца».«Ну как, поджег? — И все смеются,Все полноценны и тихи: —Прошла эпоха революций.А сколько платят за стихи?»1957
287. «Я смутно помню шумный перекресток…»
Я смутно помню шумный перекресток,Как змей клубок, петлистые пути.Я выбрал свой, и всё казалось просто:Коль цель видна, не сбиться и дойти.Одна судьба — не две — у человека,И как дорогу ту ни назови,Я верен тем, с которыми полвекаШагал я по грязи и по крови.Один косился на другого, мучилМолчанием, томила сердце тень,Что рядом шла, — не друг и не попутчик,А только тень.Ни зелень деревень,Ни птицы крик нам не несли отрады.Страшнее переходов был привал.Порой один, чуть покачнувшись, падал,Все дальше шли, он молча умирал.Но, кажется, и в час предсмертной стужи,Когда пойму — мне больше не идти,Нахлынут нежность, гордость, грусть и ужасПри памяти о пройденном пути.1957
288. «Есть в севере чрезмерность, человеку…»
Есть в севере чрезмерность, человекуОна невыносима, но сродни —И торопливость летнего рассвета,И декабря огрызки, а не дни,И сада вид, когда приходит осень:Едва цветы успели расцвести,Их заморозки скручивают, косят,А ветер ухмыляется, свистит,И только в пестроте листвы кричащей,Календарю и кумушкам назло,Горит последнее большое счастье,Что сдуру, курам на смех, расцвело.1957
289. ДОЖДЬ В НАГАСАКИ
Дождь в Нагасаки бродит, разбужен, рассержен.Куклу слепую девочка в ужасе держит.Дождь этот лишний, деревья ему не рады,Вишня в цвету, цветы уже начали падать.Дождь этот с пеплом, в нем тихой смерти заправка,Кукла ослепла, ослепнет девочка завтра,Будет отравой доска для детского гроба,Будет приправой тоска и долгая злоба,Злоба — как дождь, нельзя от нее укрыться,Рыбы сходят с ума, наземь падают птицы.Голуби скоро начнут, как вороны, каркать,Будут кусаться и выть молчальники карпы,Будут вгрызаться в людей цветы полевые,Воздух вопьется в грудь, сердце высосет, выест,Злобу не в силах терпеть, как дождь, Нагасаки,Мы не дадим умереть тебе, Нагасаки!Дети в далеких, в зеленых и тихих скверах, —Здесь не о вере, не с верой, не против веры,Здесь о другом — о простой человеческой жизни.Дождь перейдет, на вишни он больше не брызнет.1957
290. ТОВАРИЩАМ
В любой трущобе, где и камню больно,В Калькутте душной, средь ветров Стокгольма,В японском домике, пустом до страха,Глухой в Нью-Йорке и на ощупь в шахте,У Миссисипи, где и снам не выжить,В заласканном, заплаканном Париже,И в брюхе птицы, прорезавшей небо, —Все сорок лет — когда бы, с кем бы, где бы —Я вижу их, я узнаю их сразу,Не по затверженным знакомым фразам, —По множеству примет, едва заметных,По хмурости и по усмешке светлой,По мужеству, по гордости, по горю,Которых не унять, не переспорить,И по тому, как промолчат о главном,Как через силу выговорят «ладно»,Как не расскажут про беду и смутуИ как доверчиво пожмут мне руку.Я с ними в сговоре — мы вместе жили,В одно мы верили, одно любили,И пуд мы съели — не по нашей воле —Такой соленой, что не скажешь, соли.Суровый, деловой и всё же нежныйОгромный заговор одной надежды.1957
291. СПУТНИК
Есть нечто милое в самом том словеС далеких, незапамятных времен,Хоть многим кажется, что это — внове,Хоть ошарашен мир и окрылен.Не знаю, догадаются, поймут ли,Увидев искру в голубой дали,Какой невидимый и близкий спутникУж сорок лет кружит вокруг Земли.В глухую осень из российской пущи,Средь холода и грусти волостей,Он был в пустые небеса запущенНадеждой исстрадавшихся людей.Ему орбиты были незнакомы,Он оживал в часы сухой тоски,О нем не говорили астрономы,За ним следили только бедняки.Что испытал он, в спехе пролетая,Запущен рано, нестерпимо нов,Над горем стародавнего Китая,Над голодом бразильских пастухов?Его боялись на допросе выдать,Он был судим, и был он осужден.Я помню, пролетал он над Мадридом,И люди улыбались: это — он!Он осветил последние минутыЗаложников, он мчался вкруг Земли,Его видали тени Равенсбрука,Индийцы разговоры с ним вели.Он вспыхивал и пропадал надолго,Никто его путей не объявлял,Но в смертный час над потрясенной ВолгойОн будущее мира отстоял.Его не признавали: «Это — опыт»,В сердцах твердили: «Это — русских дурь»,Пока не увидали в телескопыЕго кружение средь звездных бурь.Не знаю, догадаются, поймут ли…Он сорок лет бушует надо мной,Моих надежд, моей тревоги спутник,Немыслимый, далекий и родной.