Стихотворения и поэмы
Часть 97 из 150 Информация о книге
322. «Что делать? Я не гениален…»
Что делать? Я не гениален,нет у меня избытка сил,но всё ж на главной магистралис понятьем собственным служил.Поэт не слишком-то известный,я — если говорить всерьез —и увлекательно, и честноту службу маленькую нес.Да, безусловно, в самом делея скромно делал подвиг свойне возле шаткой карусели,а на дороге боевой.Мой поезд, ты об этом знала,гремя среди российских сел,от петроградского вокзаларывком внезапно отошел.Свисток и грохот — нет заглушки!Свет и движенье — не свернуть!Его не кто-нибудь, а Пушкинотправил в этот дальний путь.И он прибудет, он прибудет,свистя и движась напролом,к другому гению, что будетстоять на станции с жезлом.323. СТАРУХА
Лишенная зренья и слуха,справляя какой уже год,в лиловой одежде старуха,кренясь и колеблясь, идет.Давно безо всякой поблажкив сухой придорожной пылиее наклонились ромашкии, всё потеряв, отцвели.Давно отшумели в апрелена тихо угасшей зарете птицы, что весело пелиеще при последнем царе.Конечно, обидно и жалко,что целая жизнь вдалеке.Не тоненький зонтик, а палкав неверной, ослабшей руке.Но, как и тогда на закате,волшебные песни своив ее слуховом аппаратене кончили те соловьи…324. КОЛЫБЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Поднебесный шатер бережливо укрылвсех старух и рабочих, детей и гуляк.Колыбель человечества — так окрестилнашу землю один гениальный чудак.Только он позабыл по святой простоте,поднимаясь по лестнице шаткой в жилье,что слезами и кровью пропитаны те —из травы и пшеницы — пеленки ее.Может, он не видал в голубом далеке,наблюдая в трубу планетарный туман,что младенец сжимает в неверной рукевместо праздной игрушки военный наган.Вряд ли там, при свечах догорающих звезд,ожидает пришельцев одна красота.Свет Вселенной, наверное, так же не прост,как пока еще жизнь на Земле не проста.Чтоб всему человечеству праздничным быть,чтоб сбылись утопистов наивные сны,нам покамест приходится кровью платитьи за землю Земли, и за землю Луны.ПОЭМЫ
325. ЮНОШЕСКАЯ ПОЭМА
1Товарищи! Мне восемнадцать лет,радостных, твердых, упругих и ковких.И если я называюсь поэт,то это фабзавуч, то это спецовка,то это года над курносым мотором,дружба твердая, будто камни,то это — любимая, та, о которойя думал, когда сидел над стихами.И вот — пока пожаром гуделалюбовь в цеху, любовь на скамейках,—в стихах моих, опытных и неумелых,в стихах юбилейных, пафосных, прочих,ты не найдешь о любви ни копейки,ни вздоха, ни мысли, ни крикнувшей строчки.И только когда горячо, неумело(зачем это надо, кому это надо?)любовь отошла, отцвела, отшумела,в поэму вошла и обиженно селалюбовь. Без меня. Без нужды. Без доклада.Вы тоже, товарищ, любили. Вымучились ночью над этакой темой.Так пусть на золе моей первой любвиляжет строка моей первой поэмы.2День отработал. Второю сменойвечер на город повесил табель.В окно завкома влезает лето,бьет по стеклу молодыми ветвями.Я не могу. Я бросаю собранье,которое честно и прочно завязлов серой водице текущих вопросов.Вечер хватает меня за руки,льется водою в охрипшее горло,лижет собакой глаза и уши.Я же толкаю его обратно,как у калиток толкают девчонкипарней любимых, но скорых на дело.3И вот уже далеко фабзавуч,который я оставил на время.(Ночью вернусь, чтоб работать ночью,вымести клуб, повесить плакаты,стулья расставить уютно и ровно,чтобы включить, наконец, приемник,выпустить свежую стенгазету.Ведь послезавтра, товарищи, праздник,ведь стулья должны быть готовы, чтобысели на них прослушать доклад ихлопать стихам молодые ребята,уставшие после того, как ходилиприветствовать праздник на Красную площадь.)И вот я иду и смотрю на звезды,и вот я иду и смотрю на клубы,которые тихо уже зажигаютзвезды, лампочки и портреты.Может быть, это не так уж красиво,может быть, звезды аляповаты,только простишь им и даже захочешьруку пожать и потрогать нежно,так они искренни, эти звезды.