Стихотворения и поэмы

  
301. ПРОЩАНИЕ С МОСКВОЙ
 
 
 
Опять до рассвета не спится.
 
Причины врачам не постичь.
 
По доброму гулу столицы
 
тоскует Владимир Ильич.
 
 
 
По стенам тоскует и башням,
 
по улочке каждой кривой,
 
по всей ее жизни тогдашней,
 
по всей толчее трудовой.
 
 
 
Из этого парка и сада,
 
роняющих мирно листву,
 
ему обязательно надо —
 
хоть на день — прорваться в Москву.
 
 
 
Легко ли рукою некрепкой,
 
завидев предместья Москвы,
 
свою всероссийскую кепку
 
замедленно снять с головы?
 
 
 
И с той же медлительной силой,
 
какою в те годы жила,
 
навстречу столица склонила
 
свои — без крестов — купола…
 
 
 
Оно еще станет сказаньем,
 
легендою станет живой
 
последнее это свиданье,
 
прощальная встреча с Москвой.
 
 
 
Прощание с площадью Красной,
 
где в шествии будущих дней
 
пока еще смутно, неясно
 
чуть брезжил его Мавзолей…
 
 
1971
 
  
302. РАБОТА
 
 
 
Многообразно и в охоту
 
нам предлагает жизнь сама
 
душе и мускулам работу —
 
работу сердца и ума.
 
 
 
Когда хирург кромсает тело,
 
что сотворил тот самый бог,
 
я уважаю это дело
 
и сам бы делал, если б мог.
 
 
 
Я с наслаждением нередко,
 
полено выровняв сперва,
 
тем топором рабочих предков
 
колю — и эхаю — дрова.
 
 
 
Пусть постоянный жемчуг пота
 
увенчивает плоть мою, —
 
я признаю одну работу,
 
ее — и только — признаю.
 
 
 
А если кто подумал что-то
 
и подмигнул навеселе,
 
так это тоже ведь работа,
 
одна из лучших на земле.
 
 
1971
 
  
303. ИЗ ПИСЬМА ПОЭТУ-СОБРАТУ
 
 
 
Я просто рад, что модным я не стал
 
и что, в отличье от иных талантов,
 
не сочинял стихов на эсперанто,
 
а лишь по-русски думал и писал.
 
 
 
В моих стихах — теперь, на склоне лет,
 
признаться самому необходимо —
 
и пафоса космического нет,
 
и мало захолустного интима.
 
 
 
В сиянье звезд таинственная высь…
 
Джульетта ждет посланья дорогого…
 
Без этого непросто обойтись,
 
но просто невозможно без другого:
 
 
 
я митинги могучие люблю,
 
где говорит оратор без бумаги,
 
и осеняют лозунги и флаги
 
трибуну, на которой я стою.
 
 
 
Одной тебе, действительность сама,
 
я посвящал листки стихотворений.
 
И в них не меньше сердца и ума,
 
чем в околичной праздной дребедени.
 
 
 
Пожалуй, что и эта даль, и высь,
 
весь мир земли, прекрасный и тревожный,
 
без моего пера бы обошлись.
 
Но мне без них — я знаю — невозможно.
 
 
1971
 
  
304. ПАВЕЛ БЕСПОЩАДНЫЙ
 
 
 
В начале века этого суровом,
 
в твоих конторских записях, Донбасс,
 
вписал конторщик Павла Иванова —
 
фамилию, нередкую у нас.
 
 
 
Я с точностью документальной знаю —
 
не по архивам личного стола, —
 
когда к нему фамилия вторая,
 
откудова и для чего пришла.
 
 
 
Среди имен обычных, заурядных —
 
как отзвук нескончаемых атак —
 
он выбрал имя — Павел Беспощадный,
 
и с этих пор подписывался так.
 
 
 
Фамилия безжалостная эта
 
уместнее была наверняка
 
не на стихах лирических поэта,
 
а на стальных бортах броневика.
 
 
 
Уж хорошо ли это или плохо —
 
она собой определяла стих.
 
В твоем распоряжении, эпоха,
 
тогда фамилий не было других.
 
 
1971 (?)
 
  
305. РАБОЧАЯ ТЕМА
 
 
 
Опять пришло, опять настало время,
 
когда во всю писательскую прыть,
 
винясь и каясь, о рабочей теме
 
мы ежедневно стали говорить.
 
 
 
Опять мы ждем, достойного не видя,
 
что из цехов уже недальних дней
 
появится неведомый Овидий
 
с тетрадкою таинственной своей.
 
 
 
Что ж, пусть идет — уже настали сроки,
 
уже готовы души и сердца,
 
пускай они гремят и блещут, строки
 
безвестного великого певца.
 
 
 
Ну, а пока о нем известий нету
 
и точного не слышно ничего,
 
не позабыть бы нам о тех поэтах
 
рабочего народа своего,
 
 
 
о тех певцах, что в жизни небогатой,
 
по честному уменью своему,
 
прокладывали рифмой, как лопатой,
 
дорогу песен гению тому.
 
 
 
О тех, что есть и что недавно были,
 
и, в поисках добра и красоты,
 
по сторонам дороги посадили
 
свои, быть может, бедные цветы.
 
 
 
Пускай же он, склонившись осторожно,
 
возьмет цветок иль, может, два цветка
 
из этих вот посадок придорожных
 
для своего тяжелого венка.
 
 
1971 (?)