Стихотворения и поэмы

  
280. ЛЮБЕЗНАЯ КАЛМЫЧКА
 
 
 
Курить, обламывая спички,—
 
одна из тягостных забот.
 
Прощай, любезная калмычка,
 
уже отходит самолет.
 
 
 
Как летний снег, блистает блузка,
 
наполнен счастьем рот хмельной.
 
Глаза твои сияют узко
 
от наслажденья красотой.
 
 
 
Твой взгляд, лукавый и бывалый,
 
в меня, усталого от школ,
 
как будто лезвие кинжала,
 
по ручку самую вошел.
 
 
 
Не упрекая, не ревнуя,
 
пью этот стон, и эту стынь,
 
и эту горечь поцелуя.
 
Так старый беркут пьет, тоскуя,
 
свою последнюю полынь.
 
 
1968
 
  
281. МОЙ УЧИТЕЛЬ
 
 
 
Был учитель высоким и тонким,
 
с ястребиной сухой головой;
 
жил один, как король, в комнатенке
 
на втором этаже под Москвой.
 
 
 
Никаким педантизмом не связан,
 
беззаветный его ученик,
 
я ему и народу обязан тем,
 
что все-таки знаю язык.
 
 
 
К пониманью еще не готовый,
 
слушал я, как открытье
 
само, слово Пимена и Годунова,
 
и смятенной Татьяны письмо.
 
 
 
Под цветением школьных акаций,
 
как в подсумок, я брал сгоряча
 
динамитный язык прокламаций,
 
непреложную речь Ильича.
 
 
 
Он вошел в мои книжки неплохо.
 
Он шумит посильней, чем ковыль,
 
тот, что ты создавала, эпоха,—
 
большевистского времени стиль.
 
 
 
Лишь сейчас, сам уж вроде бы старый,
 
я узнал из архива страны,
 
что учитель мой был комиссаром
 
отгремевшей гражданской войны.
 
 
 
И ничуть не стесняюсь гордиться,
 
что на карточке давней в Москве
 
комиссарские вижу петлицы
 
и звезду на прямом рукаве.
 
 
1968
 
  
282. СТЕПНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
 
 
 
Как в той истории великой,
 
давным-давно, в начале дня,
 
не представляли мы калмыка
 
без кобылицы и коня, —
 
 
 
так в наше время, в нашу пору,
 
нельзя представить облик твой
 
без узкоглазого шофера
 
и без машины удалой.
 
 
 
Отрадно ехать на машине
 
сквозь золотистые валы:
 
кусты зеленые полыни
 
и одинокие орлы.
 
 
 
Я всё трясусь в автомобиле
 
вдоль по дороге столбовой,
 
и шлейфы самой тонкой пыли
 
трепещут где-то за спиной.
 
 
 
Всем недругам своим на зависть
 
ты развернулась в полный рост.
 
И волосы твоих красавиц —
 
как ночь без месяца и звезд.
 
 
 
А на привале под пластинки,
 
когда стихают зной и пыль,
 
они трепещут, как тростинки,
 
и гнутся, как степной ковыль.
 
 
1968
 
  
283. КАЛМЫЦКАЯ КОННИЦА
 
 
 
Твоя недюжинная сила,
 
от наслажденья хохоча,
 
за Стенькой Разиным ходила
 
и обожала Пугача.
 
 
 
Твердыни наши охраняя,
 
ты в черной бурке с башлыком,
 
с кобылы медленно свисая,
 
рубила недругов, блистая
 
своим решающим клинком.
 
 
 
По следу гиблому французов,
 
гоня туда девятый вал,
 
тебя угрюмо вел Кутузов,
 
седой российский генерал.
 
 
 
Во всем своем великолепье,
 
землей парижскою пыля,
 
ты принесла седло и степи
 
на Елисейские поля.
 
 
 
Вдоль по бульварам знаменитым,
 
между растворенных дверей
 
стучали мягкие копыта
 
верблюжьей конницы твоей.
 
 
 
Ты в наше время не устала,
 
но, тем набегам вопреки,
 
своих верблюдов расседлала
 
и в ножны вставила клинки.
 
 
 
Ты нынче трудишься проворно,
 
живешь, как пахари живут.
 
Но пахнут степи нефтью черной
 
и маки красные цветут.
 
 
1968
 
  
284. ВАСИЛИЙ КАЗИН
 
 
 
Василь Васильич Казин
 
семидесяти лет
 
умен, благообразен
 
и тщательно одет.
 
 
 
Он сам
 
            своих же строчек
 
лирический герой:
 
отец — водопроводчик,
 
а дядюшка — портной.
 
 
 
Он вовсе не зазнался,
 
поэт наш дорогой,
 
что с Лениным снимался
 
на карточке одной.
 
 
 
Тем утром пролетарским
 
его средь запевал
 
заметил Луначарский,
 
Есенин целовал.
 
 
 
Ему не нужен посох,
 
он излучает свет,
 
лирический философ
 
своих и наших лет.
 
 
 
Он был все годы с теми,
 
кто не вилял, а вел,
 
его мололо время,
 
и он его молол.
 
 
 
И вышел толк немалый
 
из общих тех работ:
 
и время не пропало,
 
и он не пропадет.
 
 
1968