Стихотворения и поэмы

  
253. НОЧНОЙ СОН
 
 
 
По плечу видать — силен
 
отрок загорелый.
 
Черный волос лезет вон
 
из сорочки белой.
 
 
 
Смуглолиц и горбонос,
 
выделан как надо,
 
только глаз недобро кос,
 
в речи нету склада.
 
 
 
Но когда огонь прикрыт
 
в угловой палате —
 
как он спит! Ах, как он спит
 
на своей кровати!
 
 
 
Как для ссыльного орла,
 
помнящего горы,
 
та кровать ему мала,
 
плохо без простора.
 
 
 
Словно сделав два шага
 
на пути к разлуке,
 
остановлена нога,
 
распростерты руки.
 
 
 
Точно громкие слова
 
между оробелых,
 
затерялась голова
 
средь подушек белых.
 
 
 
И видны издалека
 
простынь с одеялом,
 
словно луг и облака,
 
ливень и обвалы.
 
 
 
Мир вокруг заклокотал,
 
небо повернулось.
 
Так бы, верно, Демон спал,
 
если бы заснулось.
 
 
1967
 
  
254. Я ОТСЮДОВА УЙДУ
 
 
 
Я на всю честную Русь
 
заявил, смелея,
 
что к врачам не обращусь,
 
если заболею.
 
 
 
Значит, сдуру я наврал
 
или это снится,
 
что и я сюда попал,
 
в тесную больницу?
 
 
 
Медицинская вода
 
и журнал «Здоровье».
 
И ночник, а не звезда
 
в самом изголовье.
 
 
 
Ни морей и ни степей,
 
никаких туманов,
 
и окно в стене моей
 
голо без обмана.
 
 
 
Я ж писал, больной с лица,
 
в голубой тетради
 
не для красного словца,
 
не для денег ради.
 
 
 
Бормочу в ночном бреду
 
фельдшерице Вале:
 
«Я отсюдова уйду,
 
зря меня поймали.
 
 
 
Укради мне — что за труд?! —
 
ржавый ключ острожный».
 
 
 
Ежели поэты врут,
 
больше жить не можно.
 
 
1967
 
  
255. ДВЕ СОБАЧЬИ МОРДЫ
 
 
 
Пусть я тронутый на треть
 
и в уме нетвердый,
 
но желаю лицезреть
 
две собачьи морды.
 
 
 
Больше женщин и юнцов —
 
близких исключая —
 
я своих прекрасных псов
 
увидать желаю.
 
 
 
Я б прикидывать не стал,
 
а единым духом
 
ту ложбинку почесал
 
за собачьим ухом.
 
 
 
А они — и тот, что млад,
 
и заматерелый —
 
указаний не хотят,
 
знают сами дело.
 
 
 
Сами знают, что сказать,
 
лая между прочим,
 
и от радости визжать
 
из последней мочи.
 
 
 
Я пришел из тех гостей,
 
из таковской бражки,
 
где ни мяса, ни костей —
 
киселек да кашки.
 
 
 
Я вам вместе, пес и пес,
 
из палаты жаркой
 
никакого не принес
 
малого подарка.
 
 
 
…Не желаю порошков
 
и пилюль снотворных,
 
а хочу собачьих псов,
 
сильных, непритворных.
 
 
1967
 
  
256. МУЖИЦКИЕ ПИСЬМА
 
 
 
А я вот довольно зависим
 
и вряд ли чего бы достиг
 
без дедовских медленных писем,
 
без смысла крестьянского их.
 
 
 
Всё было бы только притворство,
 
я сам ничего бы не смог,
 
когда бы в свое стихотворство
 
не внес доморощенный слог.
 
 
 
Издержки и таинства стиля
 
ничуть не стараюсь избыть, —
 
да, мы его дома растили,
 
а где его надо растить?
 
 
 
Негромкое строчек движенье
 
для тех, кто в чужой стороне,
 
наполнено всё уваженьем
 
ко всей — поименно — родне.
 
 
 
Писал их в далекое время
 
в деревне заштатной своей
 
по главной прижизненной теме
 
я самый как раз грамотей.
 
 
 
Но все-таки стиль создавали,
 
пока он таким вот не стал,
 
все те, что тогда диктовали,
 
а я только просто писал.
 
 
1967
 
  
257. СЕРДЦЕ
 
 
Если мир треснет, трещина пройдет через сердце поэта.
 
Генрих Гейне
 
 
 
Мир был разъят и обесчещен,
 
земля крутилась тяжело.
 
Ах, сколько их, тех самых трещин,
 
по сердцу самому прошло!
 
 
 
Оно еще живет покуда
 
и переваривает быт,
 
но, словно с трещиной посуда,
 
веселым звоном не звенит.
 
 
 
Оно еще стучит неплохо,
 
в нем не совсем погаснул жар;
 
оно годится твой, эпоха,
 
последний выдержать удар.
 
 
1967
 
  
258. НОЧЬ В ПЕРЕУЛКЕ
 
 
 
Как в сказочной шкатулке,
 
похожий на ханжу,
 
в токийском переулке
 
томительно хожу.
 
 
 
Сначала по закону
 
не видно здесь ни зги —
 
лишь трубочки неона
 
да синие круги.
 
 
 
Потом идут хмельные,
 
храня приличный тон,
 
и пахнет, как в России,
 
японский самогон.
 
 
 
Таким же самым духом
 
насыщена до слез
 
горбатая старуха
 
с торговлишкой вразнос:
 
 
 
как Ноева семейка,
 
воркуют и гремят
 
лягушечки и змейки
 
и мордочки тигрят.
 
 
 
Японские иены
 
и русский аппетит.
 
Как жирная гиена,
 
старушечка глядит.
 
 
 
Сдержаться не умею:
 
на гибель на свою,
 
заранее бледнея,
 
я в руки взял змею.
 
 
 
Исчерпан и исперчен
 
торговый интерес:
 
змея из гуттаперчи,
 
да я-то из телес.
 
 
 
Для оргии дальнейшей
 
не годен мой талант:
 
опасны эти гейши
 
и страшен хиромант.
 
 
 
Он, красный весь и синий,
 
на грани бытия.
 
Ведь в сонме этих линий
 
есть линия моя.
 
 
 
Сейчас я всё узнаю сквозь
 
сказочную тьму.
 
 
 
Но всё же не гадаю,
 
наверно, понимая,
 
что это ни к чему.
 
 
1967