Стихотворения и поэмы

  
248. ЭТАЖЕРКА
 
 
 
Я нынче проснулся с охотой,
 
веселый и добрый с утра:
 
наверно, прелестное что-то
 
случилось со мною вчера.
 
 
 
И то и другое прикинув,
 
я вспомнил весь день прожитой:
 
девчушка из недр магазина
 
несла этажерку домой.
 
 
 
Всё было не просто, однако,
 
ведь та этажерка была
 
покрыта сияющим лаком,
 
блистательным, как зеркала.
 
 
 
И в ней, задержавшись на малость,
 
от вешнего люда тесна,
 
и улица — вся — отражалась,
 
и вся повторялась весна.
 
 
 
Мне скажет какой-нибудь критик
 
на эти восторги в ответ:
 
«Подумаешь, тоже событье
 
нашел для потомства поэт!»
 
 
 
А как же! Конечно, событье.
 
О многом подумаешь тут,
 
когда в суету общежитья
 
свою этажерку несут.
 
 
 
А это уж наша забота —
 
такими поэтами быть,
 
чтоб нынче по высшему счету
 
стихи для нее сочинить.
 
 
 
Чтоб наши неглупые книжки,
 
когда их случится издать,
 
могли бы, пускай не в излишке,
 
на той этажерке стоять.
 
 
1967
 
  
249. БАЛЛАДА ВОЛХОВСТРОЯ
 
 
 
Сюда с мандатом из Москвы
 
приехали без проездных
 
в казенных кожанках волхвы
 
и в гимнастерках фронтовых.
 
 
 
А в сундучках у них лежат
 
пять топоров и пять лопат.
 
 
 
Тут без угара угоришь
 
и всласть напаришься без дров.
 
Пять топоров без топорищ
 
и пять лопат без черенков.
 
 
 
Но в эти годы сущий клад
 
пять топоров и пять лопат.
 
 
 
Так утверждался новый рай,
 
а начинался он с того,
 
что люди ставили сарай
 
для инструмента своего.
 
 
 
И в нем работники хранят
 
пять топоров и пять лопат.
 
 
 
Когда Ильич в больших снегах
 
ушел туда, где света нет,
 
и свет померк в его очах —
 
отсюда хлынул общий свет.
 
 
 
Я слышу, как они стучат, —
 
пять топоров и пять лопат.
 
 
1967
 
  
250. ВИШНИ ЯПОНИИ
 
 
Я в долгу… перед вишнями Японии…
 
Владимир Маяковский
 
 
 
Сразу все, согласно и неслышно,
 
словно кто-то дал команду тут,
 
белые и розовые вишни
 
надо всей Японией цветут.
 
 
 
Нам-то, русским жителям, не ново
 
услыхать с любовью и тоской
 
этот дух и этот цвет вишневый
 
в утреннем поселке под Москвой.
 
 
 
Но они в Японии сильнее
 
и нежнее как-то, чем у нас:
 
то ли небо дальнее синее,
 
то ли дымка застилает глаз.
 
 
 
Из отеля выйдя на рассвете,
 
невдали на горке некрутой
 
я ее нашел.
 
И эти ветви
 
бережно придерживал рукой.
 
 
 
Всё стоял я, осененный светом,
 
и держал вишневый цвет в горсти,
 
чтобы после ощущенье это
 
до своей России довезти.
 
 
1967
 
  
251. ПЛАЧУЩАЯ ЛАПША
 
 
 
Ночью под модной крышей,
 
где размещен отель,
 
я сквозь окно услышал
 
плачущую свирель.
 
 
 
Было ее звучанье
 
в яркости голубой
 
словно бы обещанье,
 
связанное с мольбой.
 
 
 
С вышки многоэтажной —
 
нету важнее дел —
 
через заслон бумажный
 
я ее разглядел.
 
 
 
Двигаясь с явным толком
 
в блеске ночных теней,
 
медленно шла двуколка
 
ниже ночных огней.
 
 
 
В темной какой-то робе
 
сгорбленный старичок
 
шел меж ее оглобель,
 
словно бы ишачок.
 
 
 
И, украшая дело,
 
словно луга апрель,
 
с жалким призывом пела
 
нищенская свирель.
 
 
 
Город оповещая,
 
ехала не спеша,
 
знающих обольщая,
 
плачущая лапша.
 
 
 
Люди рабочей смены,
 
дружный ночной отряд,
 
севши вокруг, степенно
 
эту лапшу едят.
 
 
 
Мне до нее не близко,
 
но — по всему видать —
 
вкусно ее из миски
 
палочками хлебать.
 
 
 
Скучно мне на банкетах,
 
муторно для души.
 
Вот похлебать бы этой
 
запросто здесь лапши!
 
 
1967
 
  
252. ПЕЙЗАЖ У ОКНА
 
 
 
Безмятежна и нежна,
 
как-то непривычно
 
под окном стоит сосна
 
местности больничной.
 
 
 
По утрам, пока темно,
 
и при солнце знойном
 
на нее гляжу в окно
 
прямо и достойно.
 
 
 
Променяв свое жилье
 
на бивак палатный,
 
пью спокойствие ее
 
даром и бесплатно.
 
 
 
В синем мареве снегов
 
нашу зыбкость чуя,
 
лучше всяких докторов
 
нас она врачует.
 
 
 
В тишине ее ветвей,
 
словно бы с наброска,
 
приютилась рядом с ней
 
слабая березка.
 
 
 
Красный лозунг кумача,
 
птиц бесшумных стая.
 
Белый ситец и парча,
 
солнцем залитая.
 
Подвенечная свеча,
 
риза золотая.
 
 
1967