Стихотворения и поэмы

  
259. НА РОДИНЕ НИКОЛАЯ ВАПЦАРОВА
 
 
Перо мое не в чернилах, а в крови…
 
Николай Вапцаров
 
 
 
Собравшись как-то второпях,
 
не расспросивши никого,
 
мы у Вапцарова в гостях,
 
в квартире маленькой его.
 
 
 
Уже прошло немало лет,
 
давно то время вдалеке,
 
когда явился нам поэт
 
на нашем русском языке.
 
 
 
Как подобает, прибран дом,
 
и свет в окошках золотой,
 
но что-то странное кругом,
 
какой-то воздух неживой.
 
 
 
На полке книги так стоят
 
от корешка до корешка,
 
как будто много дней подряд
 
не прикасалась к ним рука.
 
 
 
И непонятна нам сперва
 
еще особенность и та,
 
что не горят никак дрова,
 
не раскаляется плита.
 
 
 
Пол по-музейному блестит,
 
официальна тишина,
 
и, как на сцене, говорит
 
трагичным шепотом жена.
 
 
 
Я вроде суеверным стал,
 
чего на ум-то не придет?
 
Хозяин сильно запоздал,
 
домой, наверно, не придет.
 
 
 
Уж много лет тому назад
 
его прикончили враги.
 
По лестнице не прозвучат
 
его спешащие шаги.
 
 
 
Его напрасно не зови,
 
а лучше подойди к бюро:
 
оно и вправду всё в крови,
 
его поэзии перо.
 
 
1967
 
  
260. ВСЕ НЫНЧЕ ПИШУТ О СВЕТЛОВЕ
 
 
 
Все нынче пишут о Светлове,
 
и я, хоть классиком не стал,
 
но что-то вроде предисловья
 
к его собранью написал.
 
 
 
Все с ним в пивных глушили кружки,
 
все целовались с ним спьяна,
 
нашлись и грешные подружки,
 
и непорочная жена.
 
 
 
Над незажившею могилой
 
двенадцать месяцев подряд
 
они болтают в общем мило
 
и со старанием острят.
 
 
 
Так что же, может, я ревную
 
или завидую ему,
 
ушедшему в страну иную,
 
в ту, как в соборе, золотую,
 
полусветящуюся тьму?
 
 
 
Нет. Ведь у нас одна дорога,
 
за ним иду в разведку я —
 
от свечки отчего порога
 
до черных люстр небытия.
 
 
 
Я просто издали примерил
 
костюм вечерний гробовой.
 
Всё будет так же, в той же мере
 
немного позже и со мной.
 
 
1967
 
  
261. РАВЕЛЬ
 
 
 
Я понял мысли верным ходом
 
средь достижений и обид —
 
своим избранникам природа
 
за превосходство нагло мстит.
 
 
 
Француза, слепленного тонко
 
из вкуса, сердца и ума,
 
поставит вдруг на четвереньки
 
и улыбается сама.
 
 
 
И гениального мальчишку
 
средь белоблещущих высот
 
за то, что он зарвался слишком,
 
рукой Мартынова убьет.
 
 
 
…И я за те свои удачи,
 
что были мне не по плечу,
 
сомкнувши зубы, не запла́чу,
 
а снова молча заплачу́.
 
 
1958, 1967
 
  
262. «Зима стояла в декабре…»
 
 
 
Зима стояла в декабре
 
совсем не шутки ради:
 
снег на шоссе и во дворе,
 
в Москве и Ленинграде.
 
 
 
Как белых — в шахматах — успех,
 
как длительное чудо,
 
летал повсюду белый снег,
 
лежал себе повсюду.
 
 
 
Похорошела сразу ель,
 
мороз трещал, как надо,
 
почти что целых пять недель,
 
с походом три декады.
 
 
 
И я всю эту смену дней
 
с великою охотой
 
в закрытой комнате моей
 
без отдыху работал.
 
 
 
Однажды мимо в поздний
 
срок дорогой недалекой
 
проехал Пушкина возок…
 
Рысак проёкал Блока.
 
 
 
А вслед за ними (хоть темно,
 
но, кажется, поближе)
 
Владим Владимыч на «рено»
 
проехал из Парижа.
 
 
 
Но вот уже, как в горле ком,
 
с какой-нибудь попойки
 
промчалась шумно с ямщиком
 
есенинская тройка.
 
 
 
Неся набор шутливых слов
 
и узенькую шпагу,
 
прошел задумчиво Светлов
 
своим неспешным шагом.
 
 
 
И сквозь поземку и метель,
 
как музыки начало,
 
вдали Мартынова свирель
 
возлюбленно звучала.
 
 
 
Зима дымилась на заре,
 
светлея и крепчая.
 
 
 
Я начал книгу в декабре
 
и в декабре кончаю.
 
 
1967
 
  
263. ТРУБОЧИСТ
 
 
 
Живет и нынешним и прежним,
 
сближая Запад и Восток,
 
на прибалтийском побережье
 
чистейше-тихий городок.
 
 
 
Мне каждый день навстречу едет,
 
сосредоточен и плечист,
 
на стареньком велосипеде
 
с ведерком черным трубочист.
 
 
 
Мне кажется не без опаски,
 
что едет он от братьев Гримм,
 
из сборников немецкой сказки,
 
из иллюстраций старых к ним…
 
 
1967 (?)