Стихотворения и поэмы

  
236. ЮГОСЛАВСКАЯ СВЕЧА
 
 
 
 
Свеча горела на столе,
 
Свеча горела.
 
 
 
Борис Пастернак
 
 
 
Кругом тревожно и темно,
 
но по оплошке
 
светилось малое окно
 
в ночной сторожке.
 
 
 
Бессветно было на земле,
 
но всё же смело
 
свеча горела на столе,
 
свеча горела.
 
 
 
Вязала что-то там свое,
 
склонившись глухо,
 
не то жилет, не то белье,
 
одна старуха.
 
 
 
От оккупации устав,
 
в простенке малом
 
больной старик тревожно спал
 
под одеялом.
 
 
 
Вдруг прогремел дымящий ад
 
гудящим басом.
 
Взорвали партизаны склад
 
боеприпасов.
 
 
 
И на окраине села
 
ночная стежка
 
собак немецких привела
 
к окну сторожки.
 
 
 
Гестапо шло навеселе,
 
и в ночь расстрела,
 
как в ночь венчанья, на столе
 
свеча горела.
 
 
 
Под утро чуждая рука
 
неспешно, сухо
 
похоронила старика
 
с его старухой.
 
 
 
С тех пор во тьме большой ночи
 
с двойною силой
 
всегда горели две свечи
 
на двух могилах.
 
 
 
Кто их в ту пору зажигал,
 
узнать не силюсь,
 
но сам слыхал и сам видал:
 
они светились.
 
 
 
Не сомневайся, помолчи —
 
ведь в самом деле
 
всю ночь горели две свечи,
 
всю жизнь горели.
 
 
1967
 
  
237. ЦЫГАНСКАЯ РАПСОДИЯ
 
 
 
Нет в песне цыганского склада,
 
романса не выкроишь тут.
 
Давно уж вблизи от Белграда
 
оседло цыгане живут.
 
 
 
По ранней росе спозаранку,
 
как водится, из году в год,
 
цыгане идут и цыганки
 
работать на местный завод.
 
 
 
И весело, словно галчата,
 
с утра и до ночи, подряд,
 
на задних дворах цыганята,
 
как им подобает, галдят.
 
 
 
В фуражках, украшенных кантом,
 
под гул канонады вдали
 
с железным крестом оккупанты
 
сюда из Берлина пришли.
 
 
 
И сразу же, как и в России
 
ушел в партизаны народ.
 
Умолкли гудки заводские,
 
командовать стал пулемет.
 
 
 
Не кормят ни мамка, ни тато
 
похлебкой родимой земли.
 
Собравшись гуртом, цыганята
 
работать на площадь пошли.
 
 
 
С утра и до вечера четко
 
с веселым отчаяньем там
 
летают их черные щетки
 
по кожаным тем сапогам.
 
 
 
Работа идет без помарки,
 
как будто «Цыган» черновик.
 
И падают мятые марки
 
в ладони проворные их.
 
 
 
Когда над гестаповской крышей
 
небесные звезды блестят,
 
застукали тех ребятишек,
 
отчаянных тех цыганят.
 
 
 
И сразу под мрачным конвоем,
 
всё выполнив в заданный срок,
 
их всех обреченной толпою
 
в недальний погнали лесок.
 
 
 
Какие тут слухи и речи?
 
Закрыт по-могильному рот.
 
Зато деловито навстречу
 
уже застучал пулемет.
 
 
 
Идя на предсмертную муку,
 
на плац счетверенный огня,
 
своим удивительным стуком
 
ответила вдруг ребятня.
 
 
 
На смертном рассвете туманном
 
у всех сыновей и внучат
 
по ящикам их деревянным
 
сапожные щетки стучат.
 
 
 
Над родиной непокоренной,
 
над сонмом мятущихся душ
 
звучит этот марш похоронный,
 
как словно бы праздничный туш:
 
 
 
«Эх, загулял, загулял, загулял
 
парень молодой, молодой,
 
в красной рубашоночке,
 
хорошенький такой!..»
 
 
 
Набитые спесью и жиром,
 
от стен заводских невдали,
 
не дрогнули те конвоиры
 
и фюрер немецкой земли.
 
 
 
Сработано намертво дело,
 
рыдает наутро семья.
 
Не бодрым стишком, а расстрелом
 
кончается песня моя.
 
 
1967
 
  
238. ФОТОГРАФИЧЕСКИЙ СНИМОК
 
 
 
На свете снимка лучше нету,
 
чем тот, что вечером и днем
 
и от заката до рассвета
 
стоит на столике моем.
 
 
 
Отображен на снимке этом,
 
как бы случайно, второпях,
 
Ильич с сегодняшней газетой
 
в своих отчетливых руках.
 
 
 
Мне, сыну нынешней России,
 
дороже славы проходной
 
те две чернильницы большие
 
и календарь перекидной.
 
 
 
Мы рано без того остались
 
(хоть не в сиротстве, не одни),
 
кем мира целого листались
 
и перекладывались дни.
 
 
 
Всю сложность судеб человечьих
 
он сам зимой, в январский час,
 
переложил на наши плечи,
 
на души каждого из нас.
 
 
 
Ведь всё же будет вся планета
 
кружиться вместе и одна
 
в блистанье утреннего света,
 
идущем, как на снимке этом,
 
из заснеженного окна.
 
 
1967