Стихотворения и поэмы

  
188. «Мне тоже выпала удача…»
 
 
 
Мне тоже выпала удача:
 
забыв бульварную Москву,
 
на этой ведомственной даче
 
в апрельской Азии живу.
 
 
 
Веду впервые жизнь такую:
 
благоухает утром сад,
 
умильно горлинки воркуют,
 
арыки быстрые журчат.
 
 
 
Наполнены росою розы —
 
цветы томительной любви,
 
и запросто, без всякой позы,
 
поют над ними соловьи.
 
 
 
Сижу на лавочке под ивой.
 
Дышу вечерним холодком.
 
Мой грубый бас, промытый пивом,
 
сменился жалким тенорком.
 
 
 
Нет с красотою этой сладу.
 
Пытаюсь вровень с нею стать.
 
Уже в моих стихах цикады
 
едва не стали стрекотать.
 
 
 
Уже неверною рукою
 
тот, кто столичным волком был,
 
лицо красавицы с луною,
 
с луной — не с чем-нибудь! — сравнил.
 
 
 
Гроза писательского клуба,
 
подобно юному хлыщу,
 
уже вытягиваю губы
 
и что-то нежное свищу.
 
 
1965
 
  
189. СТИХИ, НАПИСАННЫЕ 1 МАЯ
 
 
 
Пролетарии всех стран,
 
бейте в красный барабан!
 
 
 
Сил на это не жалейте,
 
не глядите вкось и врозь —
 
в обе палки вместе бейте
 
так, чтоб небо затряслось.
 
 
 
Опускайте громче руку,
 
извинений не прося,
 
чтоб от этого от стуку
 
отворилось всё и вся.
 
 
 
Грузчик, каменщик и плотник,
 
весь народ мастеровой,
 
выходите на субботник
 
всенародный, мировой.
 
 
 
Наступает час расплаты
 
за дубинки и штыки,—
 
собирайте все лопаты,
 
все мотыги и кирки.
 
 
 
Работенка вам по силам,
 
по душе и по уму:
 
ройте общую могилу
 
Капиталу самому.
 
 
 
Ройте все единым духом,
 
дружно плечи веселя, —
 
пусть ему не станет пухом
 
наша общая земля.
 
 
 
Мы ж недаром изучали
 
«Манифест» и «Капитал» —
 
Маркс и Энгельс дело знали,
 
Ленин дело понимал.
 
 
<1966>
 
  
190. ОДИН ДЕНЬ
 
1
 
 
Лет пять назад, смотря неловко,
 
я в тайной жажде новых строк
 
с писательской командировкой
 
попал в сибирский городок.
 
 
 
Он жил еще совсем недавно,
 
ведя свой быт по старине,
 
под вечер запирая ставни,
 
от магистралей в стороне.
 
 
 
Но вот по заданному сроку,
 
под гром литавр и шум газет,
 
здесь началась неподалеку
 
большая стройка наших лет.
 
 
 
Она с конторами своими,
 
самонадеянно смела,
 
его неведомое имя
 
себе решительно взяла.
 
 
 
Она, не спрашиваясь, сразу,
 
желая действовать скорей,
 
его пустынные лабазы
 
набила техникой своей.
 
 
 
У каждой славы есть изнанка.
 
Как надо думать, не с добра
 
у забегаловки цыганка
 
плясала, пьяная с утра.
 
 
 
Не зря, без видимого толку
 
меся наследственную грязь,
 
весь день ходила барахолка,
 
то чуть не плача, то смеясь.
 
 
 
Она задаром продавала —
 
ей прибыль нынче не с руки —
 
свою герань и одеяла,
 
свои корыта и горшки.
 
 
 
Ведь не в далекости, а вскоре
 
весь городок убогий тот
 
под волны будущего моря
 
в пучину темную уйдет.
 
 
 
Оно одно самодержавно
 
ходить на воле будет тут,
 
и только полочки да ставни
 
со дна глубокого всплывут.
 
 
 
Что ж делать, если это надо?!
 
И городок последних дней
 
находит горькую усладу
 
в заздравной гибели своей.
 
 
2
 
 
Не тратя времени задаром,
 
осенним воздухом дыша,
 
я по дощатым тротуарам
 
иду с оглядкой, не спеша.
 
 
 
Тут всё привычно и знакомо,
 
всё это я видал давно,
 
машины возле исполкома,
 
палатки, вывески, кино.
 
 
 
Как вдруг из внешности всегдашней
 
и повседневности самой —
 
из леса рубленная башня
 
явилась крупно предо мной.
 
 
 
Она недвижно простояла,
 
как летописи говорят,
 
не то чтоб много или мало,
 
а триста с лишком лет подряд.
 
 
 
В ее узилище студеном,
 
двуперстно осеняя лоб,
 
еще тогда, во время оно,
 
молился ссыльный протопоп.
 
 
 
Его проклятья и печали
 
в острожной зимней тишине
 
лишь караульщики слыхали,
 
под снегом стоя в стороне.
 
 
 
Мятежный пастырь, книжник дикий,
 
он не умел послушным быть,
 
и не могли его владыки
 
ни обломать, ни улестить.
 
 
 
Попытки их не удавались,
 
стоял он грубо на своем,
 
хотя они над ним старались
 
и пирогом и батогом.
 
 
 
В своей истории подробной
 
другой какой-нибудь народ
 
полупохожих и подобных
 
средь прародителей найдет.
 
 
 
Но этот — крест на грязной шее,
 
в обносках мерзостно худых —
 
мне и дороже и страшнее
 
иноязычных, не своих.
 
 
 
Ведь он оставил русской речи
 
и прямоту и срамоту,
 
язык мятежного предтечи,
 
светившийся, как угль во рту.