Стихотворения и поэмы

  
184. «Ну, а я вот сознаться посмею…»
 
 
 
Ну, а я вот сознаться посмею,
 
оглянувшись кругом не спеша,
 
что заметно и грустно старею:
 
ум и руки, лицо и душа.
 
 
 
За собой замечаю с досадой,
 
что бываю — так возраст велит —
 
то добрее, чем это бы надо,
 
то сердитее, чем надлежит.
 
 
 
Там — устану, а тут — недослышу,
 
неожиданно дрогнет рука.
 
Откликается реже и тише
 
на события жизни строка.
 
 
1964
 
  
185. ЗЕРКАЛЬЦЕ
 
 
 
Квадрат зеркальный на подставке,
 
оправа бедная темна.
 
Его в какой-то прежней лавке
 
купила барышня одна.
 
 
 
Напрасно зеркальце мерцало
 
в ее каморке в полутьме —
 
она в него гляделась мало,
 
держа другое на уме.
 
 
 
Не потому, что не любила
 
лица знакомые черты
 
иль обаянья мало было
 
и нехватало красоты.
 
 
 
В нем петербургская курсистка
 
хранила в грозные года
 
такого рода переписку,
 
что пахла каторгой тогда.
 
 
 
Она, оставивши столицу
 
по обстоятельствам своим,
 
с ним уезжала за границу
 
и возвратилась вместе с ним.
 
 
 
В нем было скрыто со стараньем
 
по воле времени того
 
к великой партии посланье
 
от эмигранта одного.
 
 
 
Его тут ждали, словно света,
 
когда полнеба замело,
 
и в тот же день посланье это
 
по всей России потекло.
 
 
 
Не только окна вылетали,
 
панель хрустела от стекла,
 
но сталь, дымясь, прошла по стали
 
и кровь по крови протекла.
 
 
 
Шатались храмы и столицы,
 
державы падали во тьму —
 
и надо ж было сохраниться
 
на память зеркальцу тому.
 
 
 
С тех пор прошли года и годы,
 
не мимо нас, не стороной.
 
Уснул всесветный вождь народов,
 
и нет в живых его связной.
 
 
 
Они покоятся согласно
 
и друг от друга невдали
 
под небом облачным и ясным
 
на площади московской Красной —
 
на Главной площади земли.
 
 
1964
 
  
186. РОЗА ТАДЖИКИСТАНА
 
 
 
В юности необычной,
 
вовсе не ради позы,
 
с грубостью ироничной
 
я относился к розам.
 
 
 
В залах тогдашних съездов,
 
в том правовом порядке
 
были совсем не к месту
 
эти аристократки.
 
 
 
Мне при моих замашках
 
и пролетарском стиле
 
простенькие ромашки
 
более подходили.
 
 
 
Прошлой весной впервые
 
я прилетел нежданно
 
из глубины России
 
к солнцу Таджикистана.
 
 
 
Утром сквозь сад зеленый,
 
пенье и воркованье
 
шел я, ошеломленный
 
птицами и цветами.
 
 
 
По переулкам вешним
 
долго ходил, вздыхая,
 
словно бы мелкий грешник
 
по филиалу рая.
 
 
 
В щелях любой калитки,
 
в дворике каждом малом,
 
в скудности и в избытке
 
роза благоухала.
 
 
 
В блеске стекла и стали
 
между асфальтом серым
 
возле Цека стояли
 
розовые шпалеры.
 
 
 
И на прилавке даже
 
в банке из-под варенья
 
роза — не для продажи,
 
только для украшенья.
 
 
 
И за стеклом трехтонки
 
из гаража совхоза,
 
воткнутая в сторонке,
 
блекло светилась роза.
 
 
 
Роза в цеху рабочем
 
и под окном поэта.
 
Мне приглянулась очень
 
демократичность эта.
 
 
 
Вскорости между делом
 
я ощутил неловко:
 
выдохлась, ослабела
 
старая установка.
 
 
 
Может быть, мне простится
 
тихое нарушение
 
принципов и традиций
 
грозного поколенья.
 
 
 
Ведь в остальном, ребята,
 
лозунги нашей Ставки
 
я соблюдаю свято —
 
без никакой поправки.
 
 
1965
 
  
187. ХАМЗА
 
 
 
Однажды ночью, поздним летом,
 
вдоль мест, истаявших вдали,
 
нас, делегацию поэтов,
 
в колхоз узбекский привезли.
 
 
 
Из недалекого оврага,
 
где возникал ночной туман,
 
тянуло свежестью и влагой
 
твоей земли, Шахимардан.
 
 
 
Под неподвижною чинарой,
 
видавшей битвы и пиры,
 
своей медлительностью старой
 
манили к отдыху ковры.
 
 
 
В дощатом близком помещенье,
 
пока мы маялись без дел,
 
в окошке сталкивались тени,
 
огонь томился и блестел.
 
 
 
Там для беседы нашей братской,
 
еще реальностью не став,
 
варился ужин азиатский
 
из мяса, риса и приправ.
 
 
 
Интеллигенции столичной
 
в помятых пыльных пиджаках
 
здесь всё казалось непривычным,
 
как православному аллах.
 
 
 
Но вот уже, само собою,
 
весьма украшенный вином,
 
стол установлен под листвою,
 
и скатерть белая на нем.
 
 
 
Хоть сам колхозный председатель
 
учтиво потчует гостей,
 
мы понимаем, что некстати
 
явились с лирикой своей.
 
 
 
Ведь на кустах вдоль каждой тропки,
 
на проводах над головой —
 
висят повсюду прядки хлопка,
 
как пряжа осени самой.
 
 
 
То нарастая, то слабея,
 
итожа весь рабочий год,
 
идет уборка, — только ею
 
сейчас республика живет.
 
 
 
Нам всем по опыту знакомо,
 
зачем, молчащий и прямой,
 
сюда работнику обкома
 
привозит сводки верховой.
 
 
 
И очень скоро делегаты,
 
чтоб им обузою не стать,
 
как сговорившись, деликатно
 
из-за стола уходят спать.
 
 
 
Солидным постлано в постройке,
 
снаружи — шумным и худым.
 
Мне хорошо на узкой койке
 
под небом темным и большим.
 
 
 
Молчат окрестности и дали,
 
умолкло время в тишине.
 
Лишь дуновение печали
 
идет откуда-то ко мне.
 
 
 
Оно сквозит стезею длинной
 
в неслышном шорохе ветвей
 
с той голой каменной вершины,
 
где установлен мавзолей.
 
 
 
Из той обители высокой,
 
где спит едва не сорок лет
 
глашатай Красного Востока,
 
Советской Азии поэт.
 
 
 
Он воплощал начало эры,
 
ее энергию и суть.
 
Его убили изуверы,
 
пытаясь время повернуть.
 
 
 
Решившись — ночью — на расплату,
 
они к нему наперебой
 
спешили, путаясь в халатах,
 
визжащей маленькой толпой.
 
 
 
И от поруганного тела,
 
бесповоротно, не спеша,
 
к знаменам красным отлетела
 
его поэзии душа.
 
 
 
А утром издали светлеют
 
уступы снежные вершин.
 
Невдалеке от мавзолея
 
мы вылезаем из машин.
 
 
 
Там нет ни облачка, ни тени,
 
ни украшений — ничего.
 
Лишь двести с чем-нибудь ступеней
 
к гробнице замкнутой его.
 
 
 
И мы туда, спеша помалу,
 
как будто заняты трудом,
 
венок, уже слегка увялый,
 
сменяясь, по двое несем.
 
 
 
На этой нашей поздней встрече
 
под общим солнцем всей страны
 
не к месту суетные речи
 
и слезы тоже не нужны.
 
 
 
Мы, перемолвившись невнятно,
 
тут, у бессмертья на краю,
 
опять спускаемся обратно
 
на землю грешную свою.
 
 
 
На те долготы и широты,
 
где нас еще покамест ждут
 
свои печали и заботы
 
и свой незавершенный труд.
 
 
1965