Стихотворения и поэмы

  
173. ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК
 
 
 
Живя в двадцатом веке,
 
в отечестве своем,
 
хочу о человеке
 
поговорить простом.
 
 
 
Раскрыв листы газеты,
 
раздумываю зло;
 
определенье это
 
откудова пришло?
 
 
 
Оно явилось вроде
 
из тех ушедших лет:
 
смердит простонародье,
 
блистает высший свет.
 
 
 
В словечке также можно
 
смысл увидать иной:
 
вот этот, дескать, сложный,
 
а этот вот — простой.
 
 
 
На нашем белом свете,
 
в республиках страны,
 
определенья эти
 
нелепы и смешны.
 
 
 
Сквозь будни грозовые
 
идущий в полный рост,
 
сын ленинской России
 
совсем не так уж прост.
 
 
 
Его талант и гений,
 
пожалуй, посильней
 
иных стихотворений
 
и множества статей.
 
 
 
За всё, что миру нужно,
 
товарищ верный тот
 
отнюдь не простодушно
 
ответственность несет.
 
 
1962
 
  
174. МОНОЛОГ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА
 
 
 
Я русский по виду и сути.
 
За это меня не виня,
 
таким вот меня и рисуйте,
 
ваяйте и пойте меня.
 
 
 
Нелегкие общие думы
 
означили складку у рта.
 
Мне свойственны пафос и юмор,
 
известна моя доброта.
 
 
 
Но в облике том большелобом,
 
в тебе, пролетарская кость,
 
есть также не то чтобы злоба,
 
а грубая, честная злость.
 
 
 
Я русский по духу и плоти.
 
Развеяв схоластику в прах,
 
и в мысли моей, и в работе
 
живет всесоюзный размах.
 
 
 
Под знаменем нашим державным
 
я — с тех достопамятных пор —
 
нисколько не главный, а равный
 
средь братьев своих и сестер.
 
 
 
Литовцы, армяне, казахи,
 
мы все в государстве своем
 
не то чтоб в зазнайстве и страхе,
 
а в равенстве общем живем.
 
 
 
Я с этим испытанным братством,
 
с тобой, дорогая страна,
 
всем русским духовным богатством
 
успел поделиться сполна.
 
 
 
И сам я, не менее знача,
 
не сдавши позиций своих,
 
стал много сильней и богаче
 
от песен и музыки их.
 
 
1962
 
  
175. ПЕСЕНКА
 
 
 
Там, куда проложена
 
путь-дорога торная,
 
мирно расположена
 
фабрика Трехгорная.
 
 
 
Там, как полагается,
 
новая и вечная
 
вьется-навивается
 
нитка бесконечная.
 
 
 
Вслед за этой ниточкой
 
ходит по-привычному
 
Рита-Маргариточка,
 
молодость фабричная.
 
 
 
Руки ее скорые
 
тем лишь озабочены,
 
чтоб текла по-спорому
 
ровная уточина.
 
 
 
Пусть она и модница,
 
но не привередница.
 
Русская работница,
 
дедова наследница.
 
 
 
С нею здесь не носятся,
 
будто с исключением,
 
но зато относятся
 
с добрым уважением.
 
 
 
Быстрая и славная,
 
словно бы играючи,
 
ходит полноправная
 
ловкая хозяечка.
 
 
 
В синеньком халатике,
 
словно на плакатике,
 
В красненькой косыночке,
 
словно на картиночке.
 
 
1963
 
  
176. МАЛЬЧИШКИ
 
 
 
О прошлом зная понаслышке,
 
с жестокой резвостью волчат
 
в спортивных курточках мальчишки
 
в аудиториях кричат.
 
 
 
Зияют в их стихотвореньях
 
с категоричной прямотой
 
непониманье и прозренье,
 
и правота и звук пустой.
 
 
 
Мне б отвернуться отчужденно,
 
но я нисколько не таюсь,
 
что с добротою раздраженной
 
сам к этим мальчикам тянусь.
 
 
 
Я сделал сам не так уж мало,
 
и мне, как дядьке иль отцу,
 
и ублажать их не пристало,
 
и унижать их не к лицу.
 
 
 
Мне непременно только надо —
 
точнее не могу сказать —
 
сквозь их смущенность и браваду
 
сердца и души увидать.
 
 
 
Ведь всё двадцатое столетье —
 
весь ветер счастья и обид —
 
и нам и вам, отцам и детям,
 
по-равному принадлежит.
 
 
 
И мы, без ханжества и лести,
 
за всё, чем дышим и живем,
 
не по-раздельному, а вместе
 
свою ответственность несем.
 
 
1963
 
  
177. ПОЭТЕССА
 
 
 
Такого места просто нету
 
в краю метельных русских зим,
 
где б не висела стенгазета
 
с названьем собственным своим.
 
 
 
Ее найдешь на месте видном,
 
слегка поблекшую уже,
 
в любой артели инвалидной,
 
в любом заштатном гараже.
 
 
 
И даже там, где скуповато
 
общественная жизнь идет,
 
она выходит всё же к датам
 
хотя б четыре раза в год.
 
 
 
…Уже у нас в пути помалу
 
сложилось общее житье,
 
но всё чего-то не хватало,
 
пока не поняли: ее.
 
 
 
Чтоб стенгазеты молодежной
 
наполнить и украсить лист,
 
нашлись политик, и художник,
 
и развеселый юморист.
 
 
 
И недреманное то око,
 
что через местную печать
 
готово, к сроку и без срока,
 
разоблачать и обличать.
 
 
 
Все сочинять взялись проворно,
 
всех обуяла жажда дел.
 
Вот только словом стихотворным
 
никто, к несчастью, не владел.
 
 
 
А ведь тревожное кипенье
 
народа юного того
 
так и рвалось в стихотворенье,
 
певца просило своего.
 
 
 
Вот тут-то кстати и случилось,
 
что, некрасива и бледна,
 
полустесняясь, объявилась
 
негромко девушка одна.
 
 
 
На эту нашу поэтессу,
 
забыв на время юмор свой,
 
мы все глядели с интересом
 
благожелательной толпой.
 
 
 
Живя вагонною семьею,
 
кормясь из общего котла,
 
мы знали только, что швеею
 
она на фабрике была.
 
 
 
И что почти весь век короткий
 
там, на окраине Москвы,
 
жила по-скромному у тетки,
 
пенсионерки и вдовы.
 
 
 
Одни и те же юбки шила,
 
ходила в клуб потанцевать
 
и вдруг отчаянно решила
 
иглу на стройку променять.
 
 
 
Всё это нас не умиляло:
 
ведь все такими были тут
 
и все, раздумывая мало,
 
сибирский выбрали маршрут.
 
 
 
Но вот, тетрадь в обложке белой
 
расположив перед собой,
 
она, уже волнуясь, села
 
за шаткий столик боковой.
 
 
 
И все мы по своей охоте
 
так незаметно, как смогли,
 
чтоб не мешать ее работе,
 
посторонились, отошли.
 
 
 
Совсем притихло общежитье,
 
погас курильщиков огонь,
 
лишь еле слышно — по наитью —
 
вела мелодию гармонь.
 
 
 
Старательно, как на уроке,
 
сидела девушка вдали.
 
Но вот уже явились строки,
 
заторопились и пошли.
 
 
 
Встречая радостно и смело
 
слова, идущие чредой,
 
она заметно хорошела
 
над каждой найденной строкой.
 
 
 
Она писала жарко, с ходу,
 
не исправляя ничего,
 
пускай не для всего народа,
 
а для вагона одного.
 
 
 
И весь вагон, как по заданью,
 
утихомирившись пока,
 
с нелицемерным ожиданьем
 
следил за ней издалека.
 
 
1963 Поезд «Москва — Лена»