Стихотворения и поэмы

  
162. ПОД ФОНАРЕМ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ
 
 
 
Под фонарем на перекрестке,
 
юнцу влюбленному под стать,
 
я у вечернего киоска
 
люблю газеты ожидать.
 
 
 
Они сегодня запоздали,
 
но расходиться — не расчет,
 
и очередь, как и вначале,
 
не убывает, а растет.
 
 
 
Здесь нет азарта, нету давки
 
и жадных зайчиков в глазах,
 
как вдоль мосторговских прилавков
 
и в рыночных очередях.
 
 
 
На зимней площади столицы
 
иль на окраине страны
 
газетной очереди лица
 
всегда достоинства полны.
 
 
 
Стоят в значительном покое,
 
от суетности в стороне,
 
старуха грузная с клюкою,
 
мужчина в шляпе и пенсне,
 
пацан в лиловых брюках лыжных
 
и в ботах с пряжками старик.
 
 
 
Мне хорошо стоять средь ближних,
 
я к ним, как свойственник, привык.
 
 
 
Тут, словно бы в каком-то классе,
 
отчетливая тишина,
 
одно молчащее согласье,
 
сосредоточенность одна.
 
 
 
Нам дорог строй газетной лиры,
 
ее торжественность и прыть.
 
Перед лицом всеобщим мира
 
негоже мелочными быть.
 
 
1961
 
  
163. РАЗГОВОР О ПОЭЗИИ
 
 
 
Ты мне сказал, небрежен и суров,
 
что у тебя — отрадное явленье! —
 
есть о любви четыреста стихов,
 
а у меня два-три стихотворенья.
 
 
 
Что свой талант (а у меня он был,
 
и, судя по рецензиям, не мелкий)
 
я чуть не весь, к несчастью, загубил
 
на разные гражданские поделки.
 
 
 
И выходило — мне резону нет
 
из этих обличений делать тайну, —
 
что ты — всепроникающий поэт,
 
а я — лишь так, ремесленник случайный.
 
 
 
Ну что ж, ты прав. В альбомах у девиц,
 
средь милой дребедени и мороки,
 
в сообществе интимнейших страниц
 
мои навряд ли попадутся строки.
 
 
 
И вряд ли что, открыв красиво рот,
 
когда замолкнут стопки и пластинки,
 
мой грубый стих томительно споет
 
плешивый гость притихшей вечеринке.
 
 
 
Помилуй бог! — я вовсе не горжусь,
 
а говорю не без душевной боли,
 
что, видимо, не очень-то гожусь
 
для этакой литературной роли.
 
 
 
Я не могу писать по пустякам,
 
как словно бы мальчишка желторотый, —
 
иная есть нелегкая работа,
 
иное назначение стихам.
 
 
 
Меня к себе единственно влекли —
 
я только к вам тянулся по наитью —
 
великие и малые событья
 
чужих земель и собственной земли.
 
 
 
Не так-то много написал я строк,
 
не все они удачны и заметны, —
 
радиостудий рядовой пророк,
 
ремесленник журнальный и газетный.
 
 
 
Мне в общей жизни, в общем, повезло,
 
я знал ее и крупно и подробно.
 
И рад тому, что это ремесло
 
созданию истории подобно.
 
 
1961
 
  
164. ПЕРВЫЕ ДНИ
 
 
 
Мне с неподдельным увлеченьем
 
пришлось недавно наблюдать,
 
как город малого значенья
 
спешит столицей края стать.
 
 
 
Его заботит и тревожит,
 
что он, желая новым быть,
 
пока еще никак не может
 
всё это новое вместить.
 
 
 
Ведь государственная милость
 
по воле съезда самого
 
совсем негаданно свалилась
 
на жизнь заштатную его.
 
 
 
Он знает сам, что нуждам края
 
теперь, в иные времена,
 
его медлительность былая
 
неподходяща и смешна.
 
 
 
Ему б, конечно, полагалось,
 
дать время прошлое забыть,
 
одуматься хотя бы малость,
 
хотя б фасады подновить.
 
 
 
Но жизнь зовет неумолимо,
 
предначертание не ждет,
 
Сюда уже по-русски хлынул,
 
как в песнях, всяческий народ.
 
 
 
От телеграфа до крайкома,
 
на смех и шутки не скупа,
 
держась привычно, словно дома,
 
весь день курсирует толпа.
 
 
 
Она, на улицы июля
 
наружу вынеся свой быт,
 
как будто борщ в большой кастрюле,
 
безостановочно кипит.
 
 
 
Держа в руках буханки хлеба,
 
она в положенный ей час
 
ест на ходу под пыльным небом
 
и жадно пьет из кружек квас.
 
 
 
А ночью, постелившись жестко,
 
спит неспокойно, второпях
 
в Дворце культуры на подмостках
 
и в техникумах на столах.
 
 
 
Наполненные силой ве́щей,
 
вверху и сбоку, там и тут
 
над нею лозунги трепещут,
 
цитаты к подвигам зовут.
 
 
 
И ветер первых пятилеток,
 
полузабытый ветер тот,
 
всю ночь качая тени веток,
 
по длинным улицам метет.
 
 
1961 Казахстан
 
  
165. «По траве той непомерной дали…»
 
 
 
По траве той непомерной дали,
 
по цветам казахской стороны
 
вы свое навеки отгуляли,
 
конские степные табуны.
 
 
 
Там, где ваша вольница кружила,
 
ныне средь распаханных широт
 
чуть ли не последняя кобыла
 
воду для механиков везет.
 
 
 
А вблизи, безмолвно и послушно,
 
в блеске механических зарниц,
 
вылетают из стальной конюшни
 
двадцать миллионов кобылиц.
 
 
 
Все они похожи и красивы,
 
лошади земли и высоты,
 
красные отсвечивают гривы,
 
белые раскинуты хвосты.
 
 
 
Конница теперешнего века,
 
вытоптав полынную печаль,
 
русского уносит человека
 
в черную космическую даль.
 
 
1961 Павлодар