Работа и любовь

 
 
КИТАЙСКИЙ КАРАУЛ
 
 
 
Мне нынче вспомнились невольно,
 
сквозь времени далекий гул,
 
те дни, когда у входа в Смольный
 
стоял китайский караул.
 
 
 
Как это важно, что вначале,
 
морозной питерской зимой,
 
сыны Китая охраняли
 
штаб Революции самой.
 
 
 
Что у твоих высот, Россия
 
в дни голода и торжества
 
стояли эти часовые —
 
краснокитайская братва.
 
 
 
И Ленин, по утрам шагая
 
в тот дом, что центром века был,
 
им, как грядущему Китая,
 
смеясь, «Ни–хао!» говорил.
 
 
 
Нам не забыть рожденье мира,
 
кумач простреленных знамен
 
и под началом у Якира
 
китайский первый батальон.
 
 
 
Твои мы не забыли пули,
 
не позабыли подвиг твой,
 
погибший под Вапняркой кули
 
с красногвардейскою звездой.
 
 
 
…Лежат, заняв большие дали,
 
две наши братские земли.
 
 
 
Вы нам в те годы помогали,
 
а мы ва. м позже помогли.
 
 
 
Не силой армии походной
 
и не оружием стальным —
 
своей любовью всенародной,
 
 
 
Существованием своим.
 
 
 
 
КОСОВОРОТКА
 
 
 
В музейных залах Ленинграда
 
я оглядел спокойно их —
 
утехи бала и парада,
 
изделья тщательных портных.
 
 
 
Я с безразличием веселым
 
смотрел на прошлое житье:
 
полуистлевшие комзолы
 
и потемневшее шитье.
 
 
 
Но там же, как свою находку,
 
среди паркета и зеркал
 
я русскою косоворотку,
 
едва не ахнув, увидал.
 
 
 
Подружка заводского быта,
 
краса булыжной мостовой,
 
была ты скроена и сшита
 
в какой–то малой мастерской.
 
 
 
Ты, покидая пыльный город,
 
взаймы у сельской красоты
 
сама себе взяла на ворот
 
лужаек праздничных цветы.
 
 
 
В лесу маевки созывая,
 
ты стала с этих самых пор
 
такою же приметой мая,
 
как соловьиный перебор.
 
 
 
О русская косоворотка,
 
рубаха питерской среды,
 
ты пахнешь песнею и сходкой,
 
ты знаешь пляску и труды!
 
 
 
Ты храбро шла путем богатым —
 
через крамольные кружки,
 
через трактиры, и трактаты,
 
и самодельные гранаты,
 
и сквозь конвойные штыки.
 
 
 
Ты не с прошением, а с боем,
 
свергая ту, чужую власть,
 
сюда, в дворцовые покои,
 
осенней ночью ворвалась.
 
 
 
Сюда отчаянно пришла ты
 
пЪд большевистскою звездой
 
с бушлатом, как с матросским братом,
 
и с гимнастеркою солдата —
 
своей окопною сестрой.
 
 
 
 
ЗИМНЯЯ НОЧЬ
 
 
 
Татьяне
 
 
 
Не надо роскошных нарядов,
 
в каких щеголять на балах, —
 
пусть зимний снежок Ленинграда
 
тебя одевает впотьмах.
 
 
 
Я радуюсь вовсе недаром
 
усталой улыбке твоей,
 
когда по ночным тротуарам
 
идем мы из поздних гостей.
 
 
 
И, падая с темного неба,
 
в тишайших державных ночах
 
кристальные звездочки снега
 
блестят у тебя на плечах.
 
 
 
Я ночыо спокойней и строже,
 
и радостно мне потому,
 
что ты в этих блестках похожа
 
на русскую зиму–зиму.
 
 
 
Как будто по стежке–дорожке,
 
идем по проспекту домой.
 
Тебе бы еще бы сапожки
 
да белый платок пуховой.
 
 
 
Я, словно родную науку,
 
себе осторожно твержу,
 
что я твою белую руку
 
покорно и властно держу…
 
 
 
Когда откры ваются рынки,
 
у запертых на ночь дверей
 
с тебя я снимаю снежинки,
 
как Пушкин снимал соболей.
 
 
 
 
МАЛЬЧИШЕЧНА
 
 
 
В Петропавловской крепости,
 
в мире тюремных ворот,
 
возле отпертой камеры
 
молча теснится народ.
 
 
 
Через спины и головы
 
зрителям смутно видны
 
одинокие, голые
 
струйки тюремной стены.
 
 
 
Вряд ли скоро забудется
 
этот сложенный намертво дом,
 
кандалы каторжанина,
 
куртка с бубновым тузом.
 
 
 
Экскурсанты обычные,
 
мы под каменным небом сырым
 
лишь отрывистым шепотом,
 
на ухо лишь говорим.
 
 
 
Но какой–то мальчишечка
 
наши смущает умы,
 
словно малое солнышко
 
в царстве железа и тьмы.
 
 
 
И родители чинные,
 
те, что рядом со мною стоят,
 
на мальчишку на этого,
 
и гордясь и смущаясь, глядят.
 
 
 
Не стесняйся, мальчонышек!
 
Если охота — шуми,
 
быстро бегай по камерам,
 
весело хлопай дверьми.
 
 
 
Пусть резвится и носится
 
в милом азарте своем,
 
открывает те камеры,
 
что заперты были царем.
 
 
 
Без попытки пророчества
 
я предрекаю любя:
 
никогда одиночество,
 
ни за что не коснется тебя…