Работа и любовь

 
 
ПЕТР И АЛЕКСЕЙ
 
 
 
Петр, Петр, свершились сроки.
 
Небо зимнее в полумгле.
 
Неподвижно бледнеют щеки,
 
и рука лежит на столе.
 
 
 
Та, что миловала и карала,
 
управляла Россией всей,
 
плечи женские обнимала
 
и осаживала коней.
 
 
 
День — в чертогах, а год — в дорогах.
 
По–мужицкому широка,
 
в поцелуях, в слезах, в ожогах
 
императорская рука.
 
 
 
Слова вымолвить не умея,
 
ужасаясь судьбе своей,
 
скорбно вытянувшись, пред нею
 
замер слабостный Алексей.
 
 
 
Знает он, молодой наследник,
 
но не может поднять свой взгляд:
 
этот день для него последний —
 
не помилуют, не простят.
 
 
 
Он не слушает и не видит,
 
сжав безвольно свой узкий рот.
 
 
 
До отчаянья ненавидит
 
все, чем ныне страна живет.
 
Не зазубренными мечами,
 
не под ядрами батарей —
 
 
 
утоляет себя свечами,
 
любит благовест и елей.
 
 
 
Тайным мыслям подвержен слишком,
 
тих и косен до дурноты.
 
«На кого ты пошел, мальчишка,
 
с кем тягаться задумал ты?
 
 
 
Не начетчики и кликуши,
 
подвывающие в ночи, —
 
молодые нужны мне души,
 
бомбардиры и трубачи.
 
 
 
Это все–таки в нем до муки,
 
через чресла моей жены,
 
и усмешка моя и руки
 
неумело повторены.
 
 
 
Но, до боли души тоскуя,
 
отправляя тебя в тюрьму,
 
по–отцовски не поцелую,
 
на прощанье не обниму.
 
 
 
Рот твой слабый и лоб твой белый
 
надо будет скорей забыть.
 
Ох, нелегкое это дело —
 
самодержцем российским быть!..»
 
 
 
Солнце утренним светит светом,
 
чистый снег серебрит окно.
 
Молча сделано дело это,
 
все заранее решено…
 
 
 
Зимним вечером возвращаясь
 
по дымящимся мостовым,
 
уважительно я склоняюсь
 
перед памятником твоим.
 
 
 
Молча скачет державный гений
 
по земле — из конца в конец.
 
Тусклый венчик его мучений.
 
Императорский твой венец.
 
 
 
 
НАТАЛИ
 
 
 
Уйдя с испугу в тихость быта,
 
живя спокойно и тепло,
 
ты думала, что все забыто
 
и все травою поросло.
 
 
 
Детей задумчиво лаская,
 
старела как жена и мать…
 
Напрасный труд, мадам Ланская,
 
тебе от нас не убежать!
 
 
 
ю племя, честное и злое,
 
тот русский нынешний народ,
 
и под могильною землею
 
тебя отыщет и найдет.
 
 
 
Еще живя в сыром подвале,
 
где пахли плесенью углы,
 
мы их по пальцам сосчитали,
 
твои дворцовые балы.
 
 
 
И не забыли тот, в который,
 
раба страстишечек своих,
 
толкалась ты на верхних хорах
 
среди чиновниц и купчих.
 
 
 
И, замирая то и дело,
 
боясь, чтоб Пушкин не узнал,
 
с мольбою жадною глядела
 
в ту бездну, где крутился бал.
 
 
 
Мы не забыли и сегодня,
 
что для тебя, дитя балов,
 
был мелкий шепот старой сводни
 
важнее пушкинских стихов.
 
 
 
 
КАРМАН
 
 
 
На будних потертых штанишках,
 
известных окрестным дворам,
 
у нашего есть у мальчишки
 
единственный только карман.
 
 
 
По летне–весенним неделям
 
под небом московским живым
 
он служит ему и портфелем
 
и верным мешком вещевым.
 
 
 
Кладет он туда без утайки,
 
по всем закоулкам гостя,
 
то круглую темную гайку,
 
то ржавую шляпку гвоздя.
 
 
 
Какие там к черту игрушки —
 
подделки ему не нужны.
 
Надежнее комнатной пушки
 
помятая гильза войны.
 
 
 
И я говорю без обмана,
 
что вы бы нащупать смогли
 
в таинственных недрах кармана
 
ребячую горстку земли.
 
 
 
Ты сам, мальчуган красноротый,
 
в своей разобрался судьбе:
 
пусть будут земля и работа —
 
и этого хватит тебе.
 
 
 
 
ПОСТРИЖЕНЬЕ
 
 
 
Я издали начинаю
 
рассказ безыскусный свой…
 
Шла первая мировая,
 
царил Николай Второй.
 
 
 
Империя воевала,
 
поэтому для тылов
 
ей собственных не хватало
 
рабочих и мужиков.
 
 
 
Тогда–то она, желая
 
поправить свои дела,
 
беднейших сынов Китая
 
для помощи привезла.
 
 
 
Велела, чтоб не тужили,
 
а споро, без суеты,
 
осину и ель валили,
 
разделывали хлысты,
 
 
 
не охали, не вздыхали,
 
не лезли митинговать,
 
а с голоду помогали
 
империи воевать.
 
 
 
За это она помалу —
 
раз нанялся — получи! —
 
деньжонки им выдавала,
 
подбрасывала харчи.
 
 
 
Но вскорости по России,
 
от Питера до села,
 
событья пошли такие,
 
такие
 
пошли
 
дела!
 
 
 
На митингах на победных,
 
в баталиях боевых
 
про этих китайцев бедных
 
забыли все — не до них.
 
 
 
Сидят сыновья Китая
 
обтрепаны и худы,
 
а им не везут ни чая,
 
ни керенок, ни еды.
 
 
 
Судили они, рядили,
 
держали они совет,
 
барак свой лесной закрыли
 
и вышли на белый свет.
 
 
 
Податься куда не зная,
 
российскою стороной
 
идут сыновья Китая
 
с косицами за спиной.
 
 
 
Шагают, сутуля плечи,
 
по–бедному, налегке
 
и что–то свое щебечут
 
на собственном языке.
 
 
 
В прожженных идут фуфайках,
 
без шарфов и рукавиц —
 
как будто чужая стайка
 
отбившихся малых птиц.
 
 
 
Навстречу им рысью быстрой
 
с востока, издалека,
 
спешили кавалеристы
 
Октябрьского полка.
 
 
 
Рысили они навстречу,
 
вселяя любовь и страх,
 
и пламя недавней сечи
 
светилось на их клинках.
 
 
 
Глядели они сердито
 
всем контрикам на беду.
 
 
 
А кони бойцов убитых
 
у каждого в поводу.
 
Так встретились вы впервые,
 
как будто бы невзначай,
 
ты,
 
ленинская Россия,
 
и ты,
 
трудовой Китай.
 
 
 
И начали без утайки,
 
не около, а в упор,
 
по–русски и по–китайски
 
внушительный разговор.
 
 
 
Беседа идет по кругу,
 
как чарка идет по ртам:
 
недолго узнать друг друга
 
солдатам и батракам.
 
 
 
Не слишком–то было сложно
 
в то время растолковать,
 
что в Армии Красной можно
 
всем нациям воевать.
 
 
 
Но все–таки говорится,
 
намеки ведут к тому,
 
что вроде бы вот косицы
 
для конников ни к чему.
 
 
 
Решают единогласно
 
китайцы по простоте,
 
что ладно, они согласны
 
отрезать косицы те.
 
 
 
Тут конник голубоглазый
 
вразвалку к седлу идет
 
и ножницы из припаса
 
огромные достает.
 
 
 
Такая была в них сила,
 
таилась такая прыть,
 
что можно бы ими было
 
всю землю перекроить.
 
 
 
Под говор разноголосый
 
он действует наяву,
 
и падают
 
мягко
 
косы
 
на стоптанную траву.
 
 
 
Так с общего соглашенья,
 
лет сорок тому назад
 
свершилось то постриженье,
 
торжественный тот обряд.
 
 
 
И, радуясь, словно дети,
 
прекрасной судьбе своей,
 
смеются китайцы эти
 
и гладят уже коней.
 
 
 
Печалью дружеской согретый,
 
в обычной мирной тишине
 
перевожу стихи поэта,
 
погибшего на той войне.
 
 
 
Мне это радостно и грустно:
 
не пропуская ничего,
 
читать подстрочник безыскусный
 
и перекладывать его.
 
 
 
Я отдаю весь малый опыт,
 
чтоб перевод мой повторял
 
то, что в землянках и окопах
 
солдат Татарии писал.
 
 
 
Опять поет стихотворенье
 
певца, убитого давно,
 
как будто право воскрешенья
 
в какой–то мере мне дано.
 
 
 
Я удивляться молча буду,
 
едва ли не лишаясь сил,
 
как будто маленькое чудо
 
я в этот вечер совершил.
 
 
 
Как будто тот певец солдатский,
 
что под большим холмом зарыт,
 
сегодня из могилы братской
 
со всей Россией говорит.