Последнее время

 
1987 год
 
  
«Никто уже не станет резать вены…»
 
 
 
Никто уже не станет резать вены —
 
И слава тебе господи! — из-за
 
Моей предполагаемой измены
 
И за мои красивые глаза.
 
 
 
Не жаждут ни ответа, ни привета,
 
Взаимности ни в дружбе, ни в любви,
 
Никто уже не требует поэта
 
К священной жертве — бог с тобой, живи
 
 
 
И радуйся! Тебе не уготован
 
Высокий жребий, бешеный распыл:
 
Как будто мир во мне разочарован.
 
Он отпустил меня — и отступил.
 
 
 
Сначала он, естественно, пугает,
 
Пытает на разрыв, кидает в дрожь,
 
Но в глубине души предполагает,
 
Что ты его в ответ перевернешь.
 
 
 
Однако не найдя в тебе амбиций
 
Стального сотрясателя миров,
 
Бойца, титана, гения, убийцы,—
 
Презрительно кидает: «Будь здоров».
 
 
 
Бывало, хочешь дать пинка дворняге —
 
Но, передумав делать ей бо-бо,
 
В ее глазах, в их сумеречной влаге,
 
Читаешь не «спасибо», а «слабо».
 
 
 
Ах, Господи! Как славно было прежде —
 
Все ловишь на себе какой-то взгляд:
 
Эпоха на тебя глядит в надежде…
 
Но ты не волк, а семеро козлят.
 
 
 
Я так хотел, чтоб мир со мной носился,—
 
А он с другими носится давно.
 
Так женщина подспудно ждет насилья,
 
А ты, дурак, ведешь ее в кино.
 
 
 
Отчизна раскусила, прожевала
 
И плюнула. Должно быть, ей пора
 
Терпеть меня на праве приживала,
 
Не требуя ни худа, ни добра.
 
 
 
Никто уже не ждет от переростка
 
Ни ярости, ни доблести. Прости.
 
А я-то жду, и в этом вся загвоздка.
 
Но это я могу перенести.
 
 
 
1994 год
 
  
Диалог
 
 
 
— Как мы любим себя! Как жалеем!
 
Как бронируем место в раю!
 
Как убого, как жалко лелеем
 
Угнетенность, отдельность свою!
 
Сотню раз запятнавшись обманом,
 
Двести раз растворившись в чужом,—
 
Как любуемся собственным кланом,
 
Как надежно его бережем!
 
 
 
Как, ответ заменив многоточьем,
 
Умолчаньем, сравненьем хромым,
 
Мы себе обреченность пророчим
 
И свою уязвленность храним!
 
Как, последнее робко припрятав,
 
Выбирая вождей и связных,
 
Люто любим своих супостатов —
 
Ибо кто бы мы были без них?
 
 
 
Мы, противники кормчих и зодчих,
 
В вечном страхе, в холодном поту,
 
Поднимавшие голову тотчас,
 
Как с нее убирали пяту,
 
Здесь, где главная наша заслуга —
 
Усмехаться искусанным ртом,—
 
Как мы все-таки любим…
 
— Друг друга!
 
Это все перевесит потом.
 
 
 
1991 год
 
  
«И вот американские стихи…»
 
 
 
И вот американские стихи.
 
 
 
Друг издает студенческий журнал —
 
Совместный: предпоследняя надежда
 
Не прогореть. Печатает поэзы
 
И размышления о мире в мире.
 
Студентка (фотографии не видел,
 
Но представляю: волосы до плеч
 
Немытые, щербатая улыбка,
 
Приятное открытое лицо,
 
Бахромчатые джинсы — и босая)
 
Прислала некий текст. Перевожу.
 
 
 
Естественно, верлибр: перечисленья
 
Всего, на чем задерживался взгляд
 
Восторженный: что вижу, то пою.
 
Безмерная, щенячья радость жизни,
 
Захлеб номинативный: пляж, песком
 
Присыпанные доски, мотороллер
 
Любимого, банановый напиток —
 
С подробнейшею сноской, что такое
 
Банановый напиток; благодарен
 
За то, что хлеб иль, скажем, сигарета —
 
Пока без примечаний.
 
В разны годы
 
Я это слышал! «Я бреду одна
 
По берегу и слышу крики чаек.
 
 
 
А утром солнце будит сонный дом,
 
Заглядывая в радужные окна.
 
Сойду во двор — цветы блестят росою.
 
Тогда я понимаю: мир во мне!»
 
 
 
Где хочешь оборви — иль продолжай
 
До бесконечности: какая бездна
 
Вещей еще не названа! Салат
 
Из крабов; сами крабы под водой,
 
Еще не знающие о салате;
 
Соломенная шляпа, полосатый
 
Купальник и раздвинутый шезлонг…
 
Помилуйте! Я тоже так умею!
 
 
 
И — как кипит завистливая желчь!—
 
Все это на компьютере; с бумагой
 
Опять же ноу проблеме, и в печать
 
Подписано не глядя (верный способ
 
Поехать в гости к автору)! Меж тем
 
Мои друзья сидят по коммуналкам
 
И пишут гениальные стихи
 
В конторских книгах! А потом стучат
 
Угрюмо на раздолбанных машинках,
 
И пьют кефир, и курят «Беломор»,
 
И этим самым получают право
 
Писать об ужасе существованья
 
И о трагизме экзистенциальном!
 
 
 
Да что они там знают, эти дети,
 
Сосущие банановый напиток!
 
Когда бы грек увидел наши игры!
 
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста,
 
Кто говорит цитатами, боясь
 
Разговориться о себе самом,
 
Привыкши прятать свой дрожащий ужас
 
За черною иронией, которой
 
Не будешь сыт! Что знают эти там,
 
Где продается в каждом магазине
 
Загадочный для русского предмет:
 
Футляр для установки для подачи
 
Какао непосредственно в постель
 
С переключателем температуры!
 
 
 
Но может быть… О страшная догадка!
 
Быть может, только там они и знают
 
О жизни? Не о сломанном бачке,
 
Не о метро — последнем, что еще
 
Напоминает автору о шпротах,—
 
О нет: о бытии как таковом!
 
Как рассудить? Быть может, там видней,
 
Что, боже мой, трагедия не в давке,
 
Не в недостатке хлеба и жилья,
 
Но в том, что каждый миг невозвратим,
 
Что жизнь кратка, что тайная преграда
 
Нам не дает излиться до конца?
 
А все, что пишем мы на эти темы,
 
Безвыходно пропахло колбасой —
 
Столь чаемой, что чуть не матерьяльной?!
 
 
 
А нам нельзя верлибром — потому,
 
Что эмпиричны наши эмпиреи.
 
Неразбериху, хаос, кутерьму
 
Мы втискиваем в ямбы и хореи.
 
Последнее, что нам еще дано
 
Иллюзией законченности четкой,—
 
Размер и рифма. Забрано окно
 
Строфою — кристаллической решеткой.
 
Зарифмовать и распихать бардак
 
По клеткам ученических тетрадок —
 
Единственное средство кое-как
 
В порядок привести миропорядок
 
И прозревать восход (или исход)
 
В бездонной тьме языческой, в которой
 
Четверостишье держит небосвод
 
Последней нерасшатанной опорой.