Последнее время

 
1991 год
 
  
«Намечтал же себе Пастернак…»
 
 
 
Намечтал же себе Пастернак
 
Эту смерть на подножке трамвая!
 
Признак женщины — гибельный знак
 
Обгоняя и вновь отставая,
 
Задохнуться с последним толчком
 
Остановки, простоя, разрыва,
 
Без сознания рухнуть ничком —
 
Это все-таки, вчуже, красиво.
 
Это лучше рыдания вдов,
 
Материнской тоски и дочерней:
 
Лучше ранних любых поездов
 
Этот смертный трамвай предвечерний
 
 
 
До того как придется сводить
 
Полюса в безнадежной попытке,
 
До попытки себя убедить —
 
Самолюбия жалкой подпитки,—
 
Хорошо без греха умирать,
 
Не гадая: пора, не пора ли…
 
Бедный врач не любил выбирать,
 
За него в небесах выбирали.
 
 
 
Вне игры! От урывков, заплат,
 
Ожиданья постыдной расплаты…
 
Перед тем, кто кругом виноват,
 
Сразу сделались все виноваты.
 
Умирать — не в холодном поту,
 
Не на дне, не измучась виною,
 
Покупая себе правоту
 
Хоть такой, и не худшей ценою,
 
Не в тюрьме, не своею рукой,
 
Заготовив оружье украдкой…
 
Позавидуешь смерти такой —
 
Где тут жизни завидовать сладкой?
 
 
 
Здесь, где каждый кругом виноват,
 
Где должны мы себе и друг другу,
 
Ждем зарплат, ожидаем расплат,—
 
Одиночество ходит по кругу.
 
Здесь, прожив свою первую треть,
 
Начитавшись запретного чтива,
 
Я не то что боюсь умереть,
 
А боюсь умереть некрасиво.
 
 
 
1991 год
 
  
«Блажен, кто белой ночью после пьянки…»
 
 
 
Блажен, кто белой ночью после пьянки,
 
Гуляя со студенческой гурьбой,
 
На Крюковом, на Мойке, на Фонтанке
 
Хоть с кем-нибудь, — но лучше бы с тобой,—
 
 
 
Целуется, пока зарею новой
 
Пылает ост, а старой — тлеет вест
 
И дух сирени, белой и лиловой,—
 
О перехлест! — свирепствует окрест.
 
 
 
…Век при смерти, кончается эпоха,
 
Я вытеснен в жалчайшую из ниш.
 
Воистину — все хорошо, что плохо
 
Кончается. Иначе с чем сравнишь?
 
 
 
1996 год
 
  
«Что нам делать, умеющим кофе варить…»
 
 
 
Что нам делать, умеющим кофе варить,
 
А не манную кашу?
 
С этим домом нетопленым как примирить
 
Пиротехнику нашу?
 
 
 
Что нам делать, умеющим ткать по шелкам,
 
С этой рваной рогожей,
 
С этой ржавой иглой, непривычной рукам
 
И глазам непригожей?
 
 
 
У приверженца точки портрет запятой
 
Вызывает зевоту.
 
Как нам быть? На каком языке с немотой
 
Говорить полиглоту?
 
 
 
Убывает количество сложных вещей,
 
Утонченных ремесел.
 
Остов жизни — обтянутый кожей Кащей —
 
Одеяние сбросил.
 
 
 
Упрощается век, докатив до черты,
 
Изолгавшись, излившись.
 
Отовсюду глядит простота нищеты
 
Безо всяких излишеств.
 
 
 
И, всего ненасущного тайный позор
 
Наконец понимая,
 
Я уже не гляжу, как сквозь каждый узор
 
Проступает прямая.
 
 
 
Остается ножом по тарелке скрести
 
В общепитской столовой,
 
И молчать, и по собственной резать кости,
 
Если нету слоновой.
 
 
 
1994 год
 
  
«Снился мне сон, будто все вы, любимые мной…»
 
 
 
Снился мне сон, будто все вы, любимые мной,
 
Медленно бродите в сумрачной комнате странной,
 
Вдруг замирая, к стене прислоняясь спиной
 
Или уставясь в окно с перспективой туманной.
 
 
 
Плачете вы, и у каждой потеря своя,
 
Но и она — проявление общей печали,
 
Общей беды, о которой не ведаю я:
 
Как ни молил, ни расспрашивал — не отвечали.
 
 
 
Я то к одной, то к другой: расскажи, помогу!
 
Дергаю за руки, требую — нету ответа.
 
Ладно бы бросили что-то в ответ, как врагу,
 
Ладно бы злость запоздалая — нет, и не это:
 
 
 
Машете только рукой — отвяжись, говорят!
 
Только тебя не хватало… И снова по кругу
 
Бродят, уставив куда-то невидящий взгляд,
 
Плачут и что-то невнятное шепчут друг другу.
 
 
 
Сделать, бессильному, мне ничего не дано.
 
Жаркие, стыдные слезы мои бесполезны.
 
Хватит, исчезни! Не все ли тебе-то равно,
 
Что происходит: не можешь помочь, так не лез бы!
 
 
 
Помню, мне под ноги смятый стакан подлетел,
 
Белый, из пластика, мусорным ветром несомый:
 
Мол, подними, пригожусь! — умолял, шелестел.—
 
Дай мне приют! — и кружился у ног, невесомый.
 
 
 
Да и не так ли я сам предлагаю свою
 
Жалкую нежность, слепую любовь без ответа,
 
Всем-то свою половину монеты сую —
 
Брось, отойди! Здесь не слышали слова «монета»!
 
 
 
Так и брожу. А вокруг, погружаясь во тьму,
 
Воет Отчизна — в разоре, в позоре, в болезни.
 
Чем мне помочь тебе, чем? Повтори, не пойму!
 
И разбираю: исчезни, исчезни, исчезни.
 
 
 
1995 год
 
  
«Если б молодость знала и старость могла…»
 
 
 
Если б молодость знала и старость могла —
 
Но не знает, не может; унынье и мгла,
 
Ибо знать — означает не мочь в переводе.
 
Я и сам еще что-то могу потому,
 
Что не знаю всего о себе, о народе
 
И свою неуместность нескоро пойму.
 
 
 
Невозможно по карте представить маршрут,
 
Где направо затопчут, налево сожрут.
 
Можно только в пути затвердить этот навык
 
Приниканья к земле, выжиданья, броска,
 
Перебежек, подмен, соглашений, поправок,—
 
То есть Господи Боже, какая тоска!
 
 
 
Привыкай же, душа, усыхать по краям,
 
Чтобы этой ценой выбираться из ям,
 
Не желать, не жалеть, не бояться ни слова,
 
Ни ножа; зарастая коростой брони,
 
Привыкай отвыкать от любой и любого
 
И бежать, если только привыкнут они.
 
 
 
О сужайся, сожмись, забывая слова,
 
Предавая надежды, сдавая права,
 
Усыхай и твердей, ибо наша задача —
 
Не считая ни дыр, ни заплат на плаще,
 
Не любя, не зовя, не жалея, не плача,
 
Под конец научиться не быть вообще.