Собрание стихотворений

  
«Средиземноморский ад…»
 
Памяти поэта Сергея Полякова
 
 
Средиземноморский ад
 
В стрекотании цикад,
 
Пальмоносная гора
 
Гумилевского «Шатра».
 
 
 
Ни былинки ни одной,
 
Ни веселого цветка,
 
Концентрированный зной
 
И такая же тоска.
 
 
 
Броситься бы вниз с горы,
 
Чтобы сразу — трах и нету!
 
Вдребезги! В тартарары!
 
И пойди ищи по свету,
 
Отчего и почему.
 
 
 
Память вечная ему,
 
Память вечная поэту.
 
Так — не доиграв игры —
 
Вдребезги. В тартарары.
 
Рассыпаются миры,
 
Обрываются кометы,
 
И стреляются поэты —
 
От тоски. И от жары.
 
 
 
Прожита всего лишь треть
 
Или даже — меньше трети.
 
Разве можно умереть
 
В цвете лет, в прозрачном свете?
 
 
 
Но томленье. Но усталость.
 
Но презрительная жалость
 
К современникам. И эти
 
Складки у тяжелых век.
 
 
 
Черный вечер. Белый ветер,
 
Веером ложится снег.
 
Вдоль навек замерзших рек
 
Рысаков волшебный бег.
 
В лунно-ледяной карете
 
Гордая Царица Льдов —
 
Покровительница вдов
 
Хрупких, нежных, бессердечных,
 
Безнадежно безупречных,
 
Тех, что не дождавшись встречи,
 
Зажигают в церкви свечи
 
И бесчувственной рукой
 
Крестятся за упокой
 
Всех ушедших слишком рано…
 
 
 
Только как же… Погоди.
 
Выстрел. Маленькая рана
 
В левой стороне груди.
 
 
 
Под раскидистою елью,
 
Под зеленой тенью хвой,
 
Упоительно шумящих
 
Над усталой головой…
 
 
 
В абажурно-лунной чаще,
 
В шепотке страниц шуршащих
 
Чище звезд и лиры слаще
 
Луч струится голубой,
 
Уводящий за собой
 
 
 
В пушкинскую ли Метель,
 
В гоголевскую ль Шинель —
 
Попадает прямо в цель
 
Вдохновенья канитель
 
Гениальности простой.
 
 
 
Погоди. Постой, постой.
 
Было нелегко решиться
 
Умудриться застрелиться
 
В сквере на Трокадеро.
 
 
 
И когда дано от Бога
 
Золота и серебра
 
Очень много, слишком много —
 
Нет от этого добра.
 
 
 
Тише, тише, помолчи,
 
Каблучками не стучи,
 
Воли не давай слезам.
 
В черной воровской ночи
 
Все подобраны отмычки,
 
Все подделаны ключи
 
К тюрьмам, сейфам и сердцам
 
И к началам и к концам.
 
 
 
Грохот чичиковской брички,
 
Возглас: Отворись, Сезам!
 
 
 
Берег Сены. Берег Леты.
 
«Мы последние поэты».
 
 
  
«Золотой Люксембургский сад…»
 
 
 
Золотой Люксембургский сад,
 
Золотой, золотой листопад,
 
Силлабически листья шуршат.
 
 
 
Мы идем, и по нашему следу
 
Удлиняясь тени идут
 
И таинственную беседу
 
Шепотком золотистым ведут:
 
 
 
– Я устала по саду метаться,
 
Я устала на части ломаться,
 
Становиться длинней и короче…
 
 
 
– Не хочу я с тобой расставаться!
 
Не расстанусь с тобой никогда.
 
За твои ненаглядные очи
 
Все мои непроглядные ночи…
 
Отвечай, ты согласна? Да?
 
 
 
– У теней нет очей и ночей,
 
Тень как воздух, как дым, как ручей, –
 
Тень отчаянья, тень свечей…
 
Я устала быть тенью ничьей.
 
Ах, устала, устала я очень,
 
Этот мир так порочно-непрочен.
 
 
 
Золотой, золотой листопад,
 
Силлабически листья шуршат.
 
Бьют часы — с расстановкою — семь.
 
Потемнело. Пусто совсем.
 
 
 
— До свиданья. Пора домой,
 
В светлый дом, где пылают свечки,
 
Где томительно-звонкий покой
 
Перемешан с гитарной тоской,
 
Ну совсем как — подать рукой —
 
На цыганской, на Черной речке.
 
 
  
«Человек человеку бревно…»
 
Софии Прегель
 
 
Человек человеку бревно,
 
Это Ремизов где-то давно
 
Написал. И как правильно это.
 
Равнодушье сживает со света
 
Одиноких и плачущих. Но
 
Для бродяги, глупца и поэта,
 
У которых мозги набекрень,
 
Одиночество — чушь, дребедень,
 
Трын-трава. Им участье смешно,
 
Им не надо привета-ответа.
 
 
 
Вот окончился каторжный день,
 
Не оставив и воспоминаний
 
По себе.
 
Серебристые лани,
 
Запряженные в лунные сани,
 
Под окном. Только где же окно?
 
Где окно и оконная штора?
 
Где же дверь? Так темно и черно,
 
Так черно, что не видно ни зги.
 
 
 
— Зазвени зга. Сиянье зажги!
 
Озари эту темь-черноту,
 
Искрометно звеня на лету,
 
Молньеносно метнись в высоту
 
И обрушься пожаром на дом,
 
Огнедышащим дымным столбом,
 
Красным ужасом, черным стыдом
 
Справедливейшего приговора.
 
 
 
… Так погибли когда-то Содом
 
И Гоморра.