Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки

Другие строки, сказанные тем же вещим, в далекие дни Франко-Прусской войны, и Коммуны, кажутся положительно написанными для нас, Русских, переживающих 1905–1906 годы.
Европе,
72-й и 73-й Годы Соединенных Штатов
 
 
Внезапно из ветхой и сонной берлоги, из душной берлоги рабов,
 
Как будто бы вспыхнула яркая молния, сама на себя удивляясь,
 
Ногой придавивши лохмотья и пепел, и стиснувши руки на горле владык.
 
О, надежда и вера!
 
О, боль завершения жизней всех тех,
 
Кто был изгнан за то, что любил свою родину!
 
О, сколько, порвавшихся в пытке, сердец!
 
Вернитесь назад в этот день и забейтесь для жизни свободной!
 
 
 
А вы, которым платят за услугу
 
Грязнить Народ, заметьте вы, лжецы.
 
Хотя несчетны были истязанья,
 
Убийства, и бесчестность воровства
 
В извилистых и самых низких формах,
 
Хотя из тех, кто беден, выжимали
 
Достаток весь, грызя его как черви,
 
Хоть обещанья с королевских уст
 
Нарушены, и тот, кто обещался,
 
Отметил подлым смехом свой обет,
 
И хоть во власти тех, кто был обижен,
 
Владыки были, все ж свои удары
 
На них еще не устремила месть,
 
И головы не срезаны у знати:
 
Народ презрел свирепости владык.
 
 
 
Но мягкость милосердия была
 
Как дрожжи для погибели горчайшей,
 
И струсившие деспоты вернулись,
 
С своей приходит каждый с полной свитой,
 
При нем – палач, святоша, вымогатель,
 
Солдат, законник, барин, и тюремщик,
 
И сикофант.
 
 
 
А сзади всех, ползет, глядите, призрак
 
Как бы туман, в покрове бесконечном,
 
Лоб, голова, и весь – в багряных складках,
 
Лица и глаз никто не видит,
 
Из всех одежд, из красных одеяний
 
Приподнятых рукой, лишь палец видно,
 
Изогнутый, кривой, во всем подобный
 
Змеиной голове.
 
 
 
Меж тем тела лежат в могилах свежих,
 
Кровавые тела погибших юных,
 
Веревка тяжко с виселицы пала,
 
Летают пули, принцы их послали,
 
Приспешники властей хохочут,
 
И это все должно явить свой плод.
 
 
 
Тела погибших юношей, тела
 
Замученных, повешенных, сердца
 
Пронзенные свинцом жестоко-серым,
 
Теперь как будто холодны, недвижны,
 
Но невозможно их убить.
 
 
 
Они вознесены святою смертью,
 
Они живут в других, таких же юных,
 
Внемлите, короли,
 
Они живут в других, опять готовых
 
На вызов вам.
 
 
 
Над каждым, кто убит был за свободу,
 
Над каждою подобною могилой
 
Ростет трава, которой имя – вольность,
 
И в свой черед посеет семена,
 
 
 
И ветры разнесут их для посевов,
 
Дожди, снега – кормильцы им.
 
Да, каждый дух, которого от тела
 
Освободит оружие тирана,
 
Здесь будет, от земли он не уйдет,
 
Он будет проходить по ней незримо,
 
Шептать, предупреждать, и торопить.
 
 
 
Свобода, пусть отчаются другие,
 
Я никогда в тебе не усомнюсь.
 
 
 
Дом заперт? и хозяина нет дома?
 
Пусть, все равно, готовы будьте, ждите,
 
Он будет скоро, вестники его
 
Приходят вдруг.
 
 
Кто он, этот провидец, так говорящий? Не один ли из тех, которые вскормлены бурей, и умеют говорить только гневные мятежные слова, полные однозвучного красноречия военных труб и барабана?
Нет, он всеобъемлющий.
Ему доступны были все тона. Слышал он рев Океана, слышал и журчанье ручейка. И, знавший раскаты военных орудий, он несколькими словами умел вводить душу в тишину, нежную, как легкий шелест кустов цветущей сирени, над которой начали виться, в хороводе, ночные бабочки. Сумерки он понимал.
Сумерки
 
 
Истомность усыпительных теней,
 
Чуть скрылось солнце, сильный свет рассеян,
 
(И я рассеюсь скоро, отойду),
 
Туман – нирвана – ночь – покой – забвенье.
 
 
Светлый, как дневной свет, любивший все четкое, что закончено в своих очертаниях, как закончены под Солнцем все краски и черты, этот поэт действия, бард пересоздания, преображался порою как бы в лунатика, который твердо идет по обрывным путям с закрытыми глазами. Он видит сквозь веки, он входит в пещеры ночных сновидений и сливается с душами спящих, читает в них, тайно вникает в закрытые таинства душ.
 
 
Я блуждаю всю ночь в сновиденья,
 
Я шагаю легко, я шагаю бесшумно и быстро,
 
Останавливаюсь, наклоняюсь с глазами раскрытыми,
 
Над глазами закрытыми спящих,
 
Я блуждаю, смущаюсь, теряюсь, себя забываю,
 
Не согласуюсь, противоречу,
 
Медлю, гляжу, наклоняюсь, на месте стою.
 
 
 
Как торжественно, тихо лежат они,
 
Как дышут спокойно они, дети в своих колыбелях.
 
 
 
Несчастные вижу черты людей пресыщенных,
 
Облики белые трупов, багровые лица пьяниц,
 
Болезненно-серые лица тех, что сами ласкают себя,
 
Тела на полях сраженья, с кровью глубоких ран,
 
Сумасшедшие в комнатах наглухо запертых,
 
Дурачки невинно-блаженные,
 
Новорожденные, эти из врат исходящие,
 
И умирающие, эти из врат исходящие,
 
Ночь проникает их, ночь их объемлет.
 
 
 
Брачная спит чета спокойно в своей постели,
 
Он положил ладонь на бедро супруги, она
 
Положила свою ладонь на бедро супруга,
 
Сестры нежно спят бок-о-бок в своей постели,
 
Мужчины нежно спят бок-о-бок в постелях своих,
 
И спит с ребенком своим мать, закутав его.
 
 
 
Слепые крепко спят, глухие спят и немые,
 
Спит узник спокойно в тюрьме, и спит блудный сын,
 
Убийца, что будет повешен завтра, как спит, как спит он,
 
И тот, кто убит, как он спит?
 
 
 
Спит женщина, любящая без взаимности,
 
Спит мужчина, любящий без взаимности,
 
И спит голова того, кто весь день строил планы, и деньги, деньги сколачивал,
 
И тот, кто характером бешен, и тот, кто предатель, спят, все спят.
 
 
 
Я стою в темноте, опустивши глаза, близь тех, кто страдает всего и всего беспокойней,
 
Я на несколько дюймов от них рукою своей провожу, успокаивая,
 
Я взором пронзаю тьму, существа иные являются, Земля от меня отступает в ночь,
 
Я вижу, что это было красиво, и я вижу, что то, что не земля, красиво.
 
 
 
Я иду от постели к постели, я сплю с другими спящими,
 
С каждым рядом по очереди,
 
Мне снятся во сне моем сны, все сны других уснувших,
 
И я становлюсь другими уснувшими, спящими.
 
Я пляска! – играйте вы там!
 
Я кружусь все скорей и скорее!
 
Я вечно-смеющийся – вот, новая светит луна, и сумерки,
 
Я вижу веселые игры, в прятки, куда ни взгляну я, повсюду проворные духи,
 
Вновь прятки и прятки опять глубоко в земле и в море,
 
И там, где не море, и где не земля.