Том 6. Статьи, очерки, путевые заметки

Люди говорят о смерти, Уольт Уитман говорит о небесной смерти. Одно и то же явление принимает два разные лика: у людей смерть имеет землистый ужасный отвратительный вид, в восприятии поэта-философа у смерти божественный лик, овеянный звездным сияньем.
 
 
Шепоты смерти небесной я слышу, шептания, ропот,
 
Сказ-пересказ между уст, лепетание ночи, хоралы в свистении шороха.
 
Шелесты нежно всходящих шагов,
 
Тихое веянье, вздох навеваний мистических, струи невидимых рек,
 
Теченья потока, который течет, бесконечно течет,
 
(Или всплески то слез, беспредельные волны человеческих слез?).
 
Я вижу, как раз вижу в небе, скопленье огромное туч,
 
Пасмурно тучи плывут, медленно и молчаливо.
 
Молча они нарастают, мешаясь друг с другом,
 
Время от времени, наполовину туманом закрыта
 
И опечалена, дальняя светит звезда,
 
То появляясь, то затмеваясь.
 
(Это скорее роды какие-нибудь,
 
Торжественно это бессмертное чье-то рожденье;
 
На гранях, для глаз непроницаемых,
 
Проходит какая-то в мире душа.)
 
 
Итак, вот основные черты поэзии Уольта Уитмена. Он поэт личности, бесконечности жизни и гармонической связи всех личных отдельностей с Мировым Целым. Личность – это зерно жизни. Это – фундамент. Но этот фундамент, слагаясь с однородными сущностями в одну цельность, образует здание, легким шпилем убегающее в бесконечное небо, где дышат бессмертные звезды. Уитман видит душу за всеми явлениями; за светлыми и темными тканями жизни он видит Единое Целое. Религия Уитмана – космический энтузиазм, тот неистощимый мировой восторг, которому не скучно, и не трудно, и не утомительно создавать все новые и новые сцепленья планет, и каждый миг благословлять свет, и каждый миг благословлять рождающую тьму, исполненную тайн, и в каждом новом цветке ежеминутно торжествовать первое утро Мироздания.
Если мы бросим общий взгляд на поэтические лики двух сладкогласных гениев мечты, Шелли и Эдгара По, мы увидим, что в жизнерадостном творчестве Шелли есть то же магнетическое «что-то», что пленяет нас в мрачном поэте Ворона, Морэллы и Лигейи. Они оба представляются нам не людьми, а демонами, в глазах которых горит не здешний странный свет. В глазах Эдгара По этот свет – фосфорический, подобный сияньям, пляшущим над болотами и над тревожными волнами ночного Океана. В глазах Шелли этот свет – сиянье ослепительного полдня, пьяного от цветочных испарений, когда солнце на высшей своей точке – или чаще нежный влажный бледный свет луны, под который далеким очерком встают окованные вечными снегами горные вершины и безбрежной круговой равниной лежит спокойный Океан, говорящий своим безмолвием о стройной Вечности.
Лик Уольта Уитмана – лик не духа, не демона, а светлое лицо могучего жителя земли, по-земному влюбленного в землю, это лик исполина, который, как в мяч, может играть обломками утесов и может нагромоздить эти мощные камни один на другой, так, что сложатся башни и вырастут города, и улицы этих могучих городов будут лабиринтами, и с высоты этих безмерных этажей из бесчисленных окон будут глядеть в содружественном множестве лица свободных и мыслящих людей, примирившихся с Землей, и в глазах этих новых свободных людей, связанных узами единой духовной жизни, будет гореть тот же свет, что светится в глубоких глазах вот этого упорного и радостно-свежего гиганта, напоминающего сказочное дерево Игдразиль, чьи ветви охватывают мир, и чьи корни в подземном царстве, и чья зеленая вершина в бесконечном Небе.
  
Поэзия Борьбы
 
(Идеализованная Демократия)
 
Человека пою Наших Дней.
 
Уитман
 
Мы живем в смутное разорванное время – разорванное как туча, которая протянулась от конца до конца Неба, и выбрасывает из себя молнии. Гроза – преобразительница. Все предметы изменены тогда в своих очертаньях и красках. То, что казалось малым, странно выступает и беспокоит глаз. То, что казалось и было огромным, скрылось затянутое темным саваном, а, быть может, и вовсе сожженное пламенем. Краски – другие. Вместо спокойной и тихой лазури, серые, темные, медные, рдяные, алые, красные сказки цветов. Лица темнее – и мгновенно ярче. Лица другие в грозу. Звуки доходят до своей полярности. Громкие голоса превращаются в шепоты, призрачные шопоты меркнут, тонут в Молчании. А из Безмолвия, в котором не было намека на звук, обрушиваются бешеные громы. И слева, вон там, на обширной равнине, уж засветились живые поляны, под Солнцем, под разорвавшимися ожерельями дождя. А справа, где мрачной громадой чернел, враждебный быстрому стремленью, старый бор, зажглись исполинские факелы, смертный праздник упорных стволов, до которых коснулся поцелуй молнии.
Из Жизни – Смерть, из Смерти – Жизнь. И вращается мировое колесо, меняя понятие о верхе и низе, и раздробляя отжившее старое во имя вперед устремленного нового, чтоб снова свежей сделалась Земля, и чтоб могильное «Стук-стук» костлявой руки Привиденья превратилось в веселый зов Молодости, громко стукнувшей о дверь – и вот отворяющей дверь, на волю, на Солнце, на воздух.
Один поэт воскликнул: «Six years, six little years, six drops of Time» («Шесть лет, шесть малых лет, шесть капель Времени»). И правда, шесть лет – такая малость. Но менее, чем в этот малый срок, о, лишь в месяцы, в недели, пред нами развивается циклическая драма перемен. Меняются государства, внешне и внутренне, до полной неузнаваемости; неразбиваемый металл понятий, казавшихся несокрушимыми, бросается в плавильник, и превращается в текучую влагу; война двух народов превращается в войну двух рас; мы превышаем размахи Эсхиловских драм, заглушаем топоты Гуннов; в несколько минут гибнут надежды миллионов, и корабли за кораблями идут уснуть на дно морей; хищные птицы, – народы-зрители, народы-соперники, – глядят со стороны – и точат когти, и готовят клювы, для новых битв и столкновений; а внутри государств иные встречные теченья торопливых весенних ручьев; звоны льдин, загрязненных и грязью и кровью, перед тем как им вовсе растаять; замолкают крикливые наглые, говорят бессловесные; орды сумасшедших играют в страшный маскарад, и думают застрелить, расстрелять мышленье, и хотят благородство – повесить на виселице. А Земля, как Земля, в этот миг замышляет свое, любит зрелища, и, взметнув из Везувия пепел и лаву, напугав детской красочной вспышкой мелкорослых и слишком пугливых людей, разразилась в космическом хохоте, чуть качнулась, перебросила шутку, и эхо отозвалось в Калифорнии, Великий океан зарадовался, возликовали и гении Огня, увидев, что строители двадцатых этажей, желая бороться с пламенем, стали играть в динамит. Но ни человек не испугает Человека, ни Земля не испугает Человека. Он будет жить, он будет строить – и, чтоб строить, он будет разрушать.
Недалеко, не так далеко от этой цветущей златоносной Калифорнии, где быстры, как феи, нарядные колибри, еще в прошлом столетии, десятки лет тому назад, возникли слова, вещие и обнимающие понятием современности то, чужое, минувшее, с нашим, теперешним, переживаемым, слова, написанные как будто бы для нас. Кто-то могучий, видящий и провидящий, самозабвенно восклицал.
Годы современности
 
 
Годы современности! годы несвершенного!
 
Ваш горизонт ростет, я вижу, что он расступается
 
Для более сильных, торжественных драм,
 
Я вижу не только Америку, не только народ Свободы, я вижу, другие народы готовятся,
 
Я вижу ужасные входы, уходы со сцены, сочетания новые,
 
солидарность рас, Я вижу грядущую эту силу, неудержимо вступающую на мировую сцену,
 
(Старые силы, старые войны, сыграли ль они свои роли? Действия, им надлежащие, кончены ли?),
 
Я вижу Свободу, во всеоружии, победную, гордо надменную,
 
С Законом с одной стороны и с Миром с другой,
 
Изумительна эта триада, все они вышли на бой против мысли о касте;
 
К каким историческим развязкам мы близимся с такой быстротой?
 
Я вижу людей в их маршах и в их контр-маршах, спешат и спешат миллионы,
 
Я вижу, что все рубежи и границы аристократий старинных разрушены,
 
Я вижу – межи Европейских владык все стерты,
 
Я вижу, что в этот день Народ начинает свои рубежи означать (все другие долой),
 
Доныне еще никогда столь острых вопросов не ставили,
 
Никогда еще не был простой человек, и дух его, более силен,
 
и более богоподобен, Чу, как он нудит, торопит, не оставляя массы в покое!
 
Шаг дерзновенный его на земле и на море повсюду,
 
Великого он океана коснулся и в нем создает поселенья,
 
Колонизует архипелаги,
 
Своим паровым кораблем, телеграфом своим электрическим,
 
Газетой, и массой военных орудий,
 
Конторами, нити свои разбросавшими в мире,
 
Меж всех географий он звенья кует, и связует все страны;
 
Что за шопоты это, о, страны, бегут перед вами, проходят под глубью морей?
 
Все народы беседу ведут? создается ли это у шара земного единое сердце?
 
Человечество хочет ли слиться в сплошное одно?
 
Ибо, видишь, тираны трепещут, короны тускнеют,
 
Упорствуя в духе своем,
 
Земля – лицом к лицу с новой эрой,
 
Пред всеобщею, быть может, войною божественной,
 
Не знает никто, что случится вот-вот, дни и ночи такими наполнены знаменьями;
 
Вещие годы! пространство, пока я иду и тщетно стараюсь его проницать,
 
Наполнено призраками,
 
Те вещи, что скоро свершатся, деянья еще не свершенные
 
Бросают вокруг меня тени свои.
 
Этот натиск, стремленье и пыл, в которые трудно поверить,
 
Лихорадочность снов исступленных, их странность, о, годы,
 
Сновидения ваши, о, годы, как они проникают в меня,
 
(Наяву ли я или во сне, я не знаю)!
 
Америка, вместе с Европой, завершенные, смутно темнеют,
 
Уходят за мной они в тень,
 
Несвершенное, столь исполинское, как никогда не бывало,
 
Идет и идет на меня!