В безбрежности

 
КОВЫЛЬ 
Точно призрак умирающий, 
На степи ковыль качается, 
Смотрит Месяц догорающий, 
Белой тучкой омрачается.  
И блуждают тени смутные 
По пространству неоглядному, 
И непрочные, минутные, 
Что-то шепчут ветру жадному.  
И мерцание мелькнувшее 
Исчезает за туманами, 
Утонувшее минувшее 
Возникает над курганами.  
Месяц меркнет, омрачается, 
Догорающий и тающий, 
И, дрожа, ковыль качается, 
Точно призрак умирающий. 
 
ОКЕАН 
СОНЕТ
Вдали от берегов Страны Обетованной, 
Храня на дне души надежды бледный свет, 
Я волны вопрошал, и Океан туманный 
Угрюмо рокотал и говорил в ответ.  
«Забудь о светлых снах. Забудь. Надежды нет. 
Ты вверился мечте обманчивой и странной. 
Скитайся дни, года, десятки, сотни лет, — 
Ты не найдешь нигде Страны Обетованной».  
И вдруг поняв душой всех дерзких снов обман, 
Охвачен пламенной, но безутешной думой, 
Я горько вопросил безбрежный Океан, —   
Зачем он странных бурь питает ураган, 
Зачем волнуется, — но Океан угрюмый, 
Свой ропот заглушив, окутался в туман. 
 
«Вечно-безмолвное Небо, смутно-прекрасное Море…» 
Вечно-безмолвное Небо, смутно-прекрасное Море, 
Оба окутаны светом мертвенно-бледной Луны. 
Ветер в пространстве смутился, смолк в безутешном просторе, 
Небо, и Ветер, и Море грустью одною больны.  
В холод гибнет и меркнет все, что глубоко и нежно, 
В ужасе Небо застыло, странно мерцает Луна. 
Горькая влага бездонна, Море синеет безбрежно, 
Скорбь бытия неизбежна, нет и не будет ей дна. 
 
ЛЕБЕДЬ 
Заводь спит. Молчит вода зеркальная. 
Только там, где дремлют камыши, 
Чья-то песня слышится, печальная, 
       Как последний вздох души.  
Это плачет лебедь умирающий, 
Он с своим прошедшим говорит, 
А на небе вечер догорающий 
       И горит и не горит.  
Отчего так грустны эти жалобы? 
Отчего так бьется эта грудь? 
В этот миг душа его желала бы 
       Невозвратное вернуть. 
Все, чем жил с тревогой, с наслаждением, 
Все, на что надеялась любовь, 
Проскользнуло быстрым сновидением, 
       Никогда не вспыхнет вновь.  
Все, на чем печать непоправимого, 
Белый лебедь в этой песне слил, 
Точно он у озера родимого 
       О прощении молил.  
И когда блеснули звезды дальние, 
И когда туман вставал в глуши, 
Лебедь пел все тише, все печальнее, 
       И шептались камыши.  
Не живой он пел, а умирающий, 
Оттого он пел в предсмертный час, 
Что пред смертью, вечной, примиряющей, 
       Видел правду в первый раз. 
 
БЕСПРИЮТНОСТЬ 
СОНЕТ
Меня не манит тихая отрада, 
Покой, тепло родного очага, 
Не снятся мне цветы родного сада, 
Родимые безмолвные луга. 
Краса иная сердцу дорога, 
Я слышу рев и рокот водопада, 
Мне грезятся морские берега, 
И гор неумолимая громада.  
Среди других обманчивых утех 
Есть у меня заветная утеха: 
Забыть, что значит плач, что значит смех, —   
Будить в горах грохочущее эхо. 
И в бурю созерцать, под гром и вой, 
Величие пустыни мировой. 
 
НАД ПУЧИНОЙ МОРСКОЙ 
Фаине*** 
Над пучиной морской, тяготея, повисла скала, 
У подножья скалы бьются волны толпой неустанной, 
Греет зной ее камни, к ней ластятся ветер и мгла, 
Но безмолвна она — в час ночной, в час зари златотканной.  
Белоснежная тучка мелькнет и растает над ней, 
Прощебечет блуждающих птиц перелетная стая, 
Загорится, забрезжит за морем звезда золотая, 
Небо вспыхнет в ответ мириадами синих огней.  
Но не видя, не внемля, гранитная дремлет громада, 
Если ж волны сильнее нахлынут, журча и звеня, 
Словно шепчет она еле слышно: «Не надо… не надо… 
Утишите волненье свое… Не будите меня…»