Будем как солнце. Книга символов

Он снова речь ведет,— как бы вдали, 
Хотя пред нами взор его блестящий, 
В котором все созвездья свет зажгли.  
Он говорит: «Вы помните, все чаще 
Вам скучно становилось между вод, 
И смутно от дороги предстоящей.  
Но раз попали вы в водоворот, 
Вам нужно было все вперед стремиться, 
И так свершать круги из года в год.  
О, мука  в беспредельности кружиться, 
Кончать, чтоб вновь к началу приходить, 
Желать, и никогда не насытиться!  
Все ж в самой жажде вам была хоть нить, 
Был хоть намек на сладость обладанья, 
Любовь была в желании любить.  
Но в повтореньи гаснут все мечтанья, 
И как ни жди, но, если тщетно ждешь, 
Есть роковой предел для ожиданья.  
Искать светил, и видеть только ложь, 
Носить в душе роскошный мир созвучий, 
И знать, что в яви к ним не подойдешь.  
У вас в душе свинцом нависли тучи, 
И стал ваш лозунг — Больше Никогда, 
И даль закрылась пеною летучей».  
«Куда ни глянешь—зыбкая вода, 
Куда ни ступишь—скрытое теченье, 
Вот почему вы мертвы навсегда».  
И вспомнив наши прежние мученья, 
Мы ждем, чтоб наш казнитель и судья 
Дал внешнее для них обозначенье.  
Он говорит: «В пустынях бытия 
Вы были—ум до времени усталый, 
Не до конца лукавая змея. 
И демоны вас бросили на скалы, 
И ввергли вас в высокую тюрьму, 
Где только кровь как мак блистает алый,—  
А все другое слито в полутьму, 
Где, скукою объяты равнодушной, 
Вы молитесь убийству одному.  
Молитесь же!» И наш палач воздушный, 
Вдруг изменяя свой небесный вид, 
Встает как Дьявол, бледный и бездушный,—  
Того, другого между нас разит, 
Лишь манием руки, лишь острым взглядом, 
И алый мак цветет, горит, грозит.  
И мы, на миг живые — с трупом рядом, 
Дрожим, сознав, что мы осуждены, 
За то, что бросив Рай с безгрешным садом,  
Змеиные не полюбили сны. 
 
ЧЕРНЫЙ И БЕЛЫЙ 
Шумящий день умчался к дням отшедшим. 
И снова ночь. Который в мире раз? 
Не думай — или станешь сумасшедшим.  
Я твой опять, я твой, полночный час. 
О таинствах мы сговорились оба, 
И нет того, кто б мог расторгнуть нас.  
Подвластный дух, восстань скорей из гроба, 
Раскрыв ресницы, снова их смежи, 
Забудь, что нас разъединяла злоба.  
Сплетенье страсти, замыслов, и лжи, 
Покорное и хитрое созданье, 
Скорей мне праздник чувства покажи.  
О, что за боль в минуте ожиданья! 
О, что за блеск в расширенных зрачках! 
Ко мне! Скорее! Ждут мои мечтанья!  
И вот на запредельных берегах 
Зажглись влиянья черной благодати, 
И ты со мной, мой блеск, мой сон, мой страх.  
Ты, incubus таинственных зачатий, 
Ты, succubus, меняющий свой лик, 
Ты, первый звук в моем глухом набате.  
Подай мне краски, верный мой двойник. 
Вот так. Зажжем теперь большие свечи. 
Побудь со мной. Диктуй свой тайный крик.  
Ты наклоняешь девственные плечи. 
Что ж написать? Ты говоришь: весну. 
Весенний день и радость первой встречи.  
Да, любят все. Любили в старину. 
Наложим краски зелени победной, 
Изобразим расцвет и тишину.  
Но зелень трав глядит насмешкой бледной. 
В ночных лучах скелетствует весна, 
И закисью цветы мерцают медной. 
Во все оттенки вторглась желтизна, 
Могильной сказкой смотрит сон мгновенья, 
Он — бледный труп, и бледный труп — она.  
Но не в любви единой откровенье, 
Изобразим убийство и мечту, 
Багряность маков, алый блеск забвенья.  
Захватим сновиденья налету, 
Замкнем их в наши белые полотна, 
Войну как сон, и сон как красоту.  
Но красный цвет нам служит неохотно, 
Встают цветы, красивые на вид, 
Ложатся трупы, так правдиво-плотно,—  
Но вспыхнет день, и нас разоблачит, 
Осенний желтоцвет вольется в алость 
И прочь жизнеподобие умчит.  
На всем мелькнет убогая усталость, 
В оттенках — полуглупый смех шута, 
В движеньях — неумелость, запоздалость.